Глава 32: Предпраздничная версатильность

Госпиталь стонал. Не метафорически, а буквально, наполняя коридоры пятого этажа многоголосым, разноголосым воем, который то стихал до жалобного скуления, то взрывался истерическими криками, когда очередной пациент, санитар или медсестра проваливались в особо глубокий слой кошмара. Воздух был спёртым, пропитанным потом, страхом и той сладковатой, химической нотой, которая, как заноза, засела где-то в глубине старого здания и не выветривалась, несмотря на распахнутые настежь форточки.

Прокейн Грин перемещался по этому аду с методичностью сломанного автомата. Его фрак, обычно безупречный, сейчас был заляпан кровью, сукровицей и ещё Бог знает чем. Руки по локоть в чужой плоти. Он не чувствовал усталости — это было выше его природы. Но он чувствовал нечто иное, гораздо более разрушительное: опустошение. Он не испытывал ни жалости к этим корчащимся телам, ни раздражения от того, что они отвлекают его от более важных дел. Даже привычный, веками утоляемый голод — тот самый, что толкал его в туннель смерти, к свежим трупам, — исчез, оставив после себя зияющую, ноющую пустоту в том месте, где у людей, говорят, находится душа. Он был пуст. Абсолютно, беспросветно пуст. И в этой пустоте, как в тёмной комнате, эхом отдавались лишь слова Алисы: «Твои правильные слова только больнее ранят».

Он склонился над очередным пациентом — тем самым санитаром, который рыдал, увидев, как из трупа тянутся чёрные нити. Мужчина лежал теперь тихо, обессиленный, лишь изредка вздрагивая. Грин осмотрел метку «пики» на его шее — она пульсировала неровно, с перебоями, как заглохший мотор, который пытаются завести. Яд сколопендры, попавший в кровь, атаковал не тело, а именно связь. Он создавал помехи, искажал сигнал. И чтобы восстановить контроль, нужно было убрать яд физически, как занозу.