Глава 12

Сентябрь подходил к концу и каждый потерянный истончившимся календарём листок служил немым напоминанием о до сих пор несостоявшемся разговоре с мамой. Вопрос с поездкой в резервацию так и оставался открытым, а между тем дни до указанной Полом даты стало возможно сосчитать по пальцам одной руки.

- Уверена, что тебе туда нужно? – шёпотом уточнила Сэм, в то время как вышагивающий между рядами Паскаль пересказывал биографию сестёр Бронте. Местами он слово в слово повторял текст, приведённый в учебнике, и я невольно задумалась: «Уж не выучил ли наизусть?».

- Это шанс разузнать о папе, - плечи дёрнулись в неуверенном жесте. – К тому же, я никогда прежде не бывала в резервациях. Чем не приключение?

- Слышала, там творятся страшные вещи, - лицо Саманты скривилось. – Пьянство, драки, наркотики... ох, а ещё, - она сильнее понизила голос и почти зашипела мне в ухо, - изнасилования. Нечего даже и думать о том, чтобы ехать туда одной.

- Ерунда, - отмахнулась я, но что-то внутри предательски дрогнуло.

Мне мало что было известно о поселениях, созданных правительством специально для коренных народов, как и о жизни, текущей в пределах обнесённых сеткой-рабицей участков. Ветхие однотипные дома, отличимые друг от друга лишь цветом стен, да предупреждающие информационные таблички, — вот и всё, что попадало в поле моего зрения, когда отец, с трудом удерживая в руках объёмные бумажные пакеты с продуктами, переступал границу между двумя мирами. Ворота за ним с режущим слух лязгом затворялись, а я оставалась в машине и то время, что он проводил по ту сторону, снова и снова вчитывалась в отпечатанные на изъеденной термитами доске буквы: «Внимание! Вход на территорию заповедника посторонним лицам строго запрещён!». Заповедника... Тело от этого слова сводило судорогой. Можно было подумать, что индейцев нарочно отгораживали от остальных людей, выставляя их дикими, опасными для «цивилизованного» общества зверьми.

- Вот и нет! – во весь голос возмутилась подруга, но, уловив пристальный взгляд учителя, направленный в нашу сторону, тут же затихла и отодвинулась.

- Тебе то откуда знать? –слова вырвались против воли. Между нами в последнее время и так всё было негладко, будто чёрная кошка пробежала: Сэм ходила мрачнее тучи, а на мои попытки выяснить, в чём же дело, отвечала холодно и односложно.

- А тебе?! – она развернулась. Лицо её покраснело, в потемневших от злости глазах застыла обида. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, пока совсем рядом не зашуршала осторожная поступь Паскаля.

- Проблемы?

Не отвечая, Саманта рывком подскочила со своего места, наскоро запихнула в рюкзак разбросанные по парте вещи и пулей вылетела в коридор. Дверь за ней с грохотом затворилась. Стеклянная вставка звякнула, чудом не обращаясь в крошево из осколков.

Кто-то присвистнул.

- У шпалы снова психоз, - тут же ввернулся Блант, - вот что бывает, когда давненько не...

Окончание фразы утонуло в трели звонка. Мне с трудом удалось заставить себя проглотить вертевшееся на языке ругательство, дабы не оказаться в кабинете директора, и без лишних слов поспешить к выходу. Холл стремительно заполнялся учениками и как я ни старалась разглядеть среди них всполох рыжих волос, его нигде не было видно.

- Всё в порядке? - пальцы легонько сжали плечо. Прикосновение длилось не больше пары секунд, но кожа под ним немедленно вспыхнула.

Я повернулась. Паскаль смотрел на меня вопросительно. Густые, словно вычерченные углём брови, изогнуты, а выражение, застывшее на лице, похоже на...беспокойство? Мне вдруг показалось, что окружающий мир встал на паузу. Голоса и звуки шагов в момент смолкли, а картинка перед глазами размылась. Единственным чётким объектом остался лишь он: человек, в чьём присутствии я загадочным образом теряла способность мыслить разумно и, как летящий к огню мотылёк, повиновалась голым инстинктам.

- Луиза, если ты продолжишь молчать, я буду вынужден добиваться ответа при помощи пыток.

Ох, что это у вас на губах? Улыбка? Мистер Райт, а вы знаете, что стоять рядом с вами вот так, на расстоянии пары шагов, которые на деле являются бесконечностью, и есть та самая пытка?

- П-прос-стите, - от волнения язык прилип к нёбу и слушался с трудом, - со мной всё хорошо, но мне надо найти подругу.

- Вы поссорились? – его идеальный глиняный лоб нахмурился, а в голосе проступило сочувствие.

- Пустяки, - отмахнулась я, не желая вдаваться в подробности. Морок понемногу отступал и реальность с бьющимся в окна солнцем и запахом древесины и мела вновь обретала чёткие очертания. Мистер Райт с сомнением покачал головой, но допытываться не стал.

- Что ж, в таком случае рекомендую проверить столовую, - тон всё ещё сохранял напряжённость, однако искорки в глубине бездонно-чёрных зрачков выдавали его с потрохами. – Если мне становится грустно, я всегда прибегаю к единственно верному способу заглушить уныние: заполняю образовавшуюся внутри пустоту вкусной едой. Держу пари, мисс Лам сейчас там доедает свой ланч, напрочь позабыв обо всём.

Я сама не заметила, как улыбнулась. Передо мной опять был Паскаль-баламут: обычный парень из библиотеки, а вовсе не существо из потустороннего мира, способное парализовать одним только взглядом.

Мы попрощались. Короткий кивок, адресованный мне напоследок, говорил: «Иди, убедись, что я прав». И действительно, стоило мне переступить порог кафетерия, как я тут же увидела Сэм. Она сидела одна за столиком у стены, в наушниках, погружённая глубоко в свои мысли, но перед ней стоял полный поднос с кусочками пиццы, картофелем фри и стаканом обожаемой ею колы. Девочки из группы поддержки во главе с выскочкой Эмбер косились на неё с осуждением, не скрывая насмешек и зависти, ведь в их тарелках могли находиться только полезные и строго регламентированные тренером блюда.

С минуту я так и стояла в дверях, раздумывая: не пойти ли, не съесть огромный, сочащийся жирным томатным соусом ломтик пепперони назло раздражающей Барлоу? Но, в конечном итоге, решила остаться в тени. Время для разговора с Самантой ещё не пришло.

За ужином мама, обычно без умолку болтающая о работе была непривычно тиха и почти не притронулась к своей любимой лазанье. Приготовленная по её любимому рецепту – с двойной порцией сыра и базилика – она остывала в тарелке, что послужило по-настоящему тревожным сигналом и я, опасаясь услышать новость о сокращении штата или чего похуже, тихонько спросила:

- Что-то случилось?

Мама уставилась на меня. В светло-серых глазах, опухших и покрасневших от долгого сидения за монитором, не читалось ничего, кроме сильной усталости. Минуту, растянувшуюся в целую вечность, она изучала моё лицо, будто мы разлучились не на день, а минимум на семестр, и вдруг непривычно твёрдым, решительным тоном сказала:

- В воскресенье я сама отвезу тебя в резервацию.

Сердце замедлило ритм и тут же забилось быстрее. Мне ведь это не послышалось?

- Почему ты смотришь на меня с таким видом, будто я предложила полёт на Луну?

- Потому что ты всегда избегала всего...

- Индейского? – её губы расплылись в грустной улыбке.

- В точку, - кивнула я, запивая слова апельсиновым соком.

Она выдохнула и взялась за виски.

В свете ламп на пальце блеснуло кольцо: обычный золотой ободок, который мама так и не нашла в себе сил снять после смерти отца. На нём не было ни драгоценных камней, ни гравировки с датой их свадьбы и символом бесконечности, однако она хранила его не только в память о муже, но и как символ разрыва с семьёй.

Узнав о помолвке дочери с краснокожим провинциалом кандидат в сенаторы Филипп Эбе́р поставил условие: или Сабин прекращает страдать ерундой, или навсегда отрекается от фамилии, репутации и своей части наследства.

Она обещала подумать.

Позже в другой части Квебека – там, где обычно селились студенты и люди со скромным достатком, - двое влюблённых сидели на маленькой кухоньке, согреваясь горячим какао и глядя на то, как кружатся в свете окон соседних домов пушистые хлопья снега. Угловую квартирку на улице Рен Тео снимал на зарплату дежурного амбулатории. В ней не было ничего, кроме обшарпанных стен, дивана, пропахшего сыростью, торшера и полки с хозяйскими книгами. Но именно здесь, вопреки давящей тесноте и шуму кафе внизу, Сабин впервые за всю свою жизнь ощутила себя свободной.

Назавтра она заложила в ломбард пусеты – единственное, что забрала с собой из вещей, купленных ей Филиппом, и к вечеру грязно-серый цвет стен сменился на нежный персиковый. Ещё через день под ноги лёг мягкий ковёр, а следом из дальних углов исчезли последние тени.

- Ты принесла мне тепло, - сказал тогда Тео, проводя ладонью Сабин по своей обнажённой груди. – Зажгла его здесь, как ночь каждый раз зажигает на небе звёзды.

Сердце ожило под осторожными пальцами; откликнулось частым пульсом и застучало в такт её собственному.

- С тобой пришёл свет, - дыхание обожгло изгиб тонкой девичьей шеи; защекотало, заставило мышцы отреагировать длинным ноющим спазмом. – Не тот, что нам дарит солнце, а другой, бьющийся где-то внутри. В тебе. А теперь и во мне.

Она хотела прервать его: уже приоткрыла губы, когда он вдруг накрыл их своими и вселенная тотчас же схлопнулась до размеров игольного ушка.

- Ты стала моей богиней, - нечёткий силуэт Тео завис над ней в темноте. Расплетённые волосы шёлком окутали острые плечи Сабин, укрывая бледную наготу от всего остального мира. - Богиней весны и расцвета, лишившей меня рассудка, но подарившей жизнь.

Всё вокруг поплыло. В поисках твёрдой опоры она прильнула к нему и из-под соприкоснувшихся, наделённых отличными друг от друга зарядами, тел едва ли не высеклись искры. Он целовал её веки, смакуя солоноватый привкус на кончике языка, сжимал в руках мягкие бёдра, дышал сладостью карамельных духов и пьянел сильней и сильней, балансируя на грани безумия. Внутри него в противовес бьющемуся в висках адреналину разливалось долгожданное чувство покоя, будто самая смелая и самая невозможная из фантазий воплощалась в реальность.

- Je suis à toi...

Жаркий шёпот Сабин скользнул по щеке, утонув в обоюдном стоне. Ноготки сильнее впились в поясницу, оставляя на ней глубокие дугообразные впадины. Тео не заметил ни этого, ни того, как она прикусила липкую от испарины кожу его плеча. Один раз. Другой.

В голове разорвалась бомба.

Пусть делает с ним, что захочет. Отныне и навсегда.

- Эй, мам?

Она дёрнулась, выпадая из транса, а лицо в миг залилось краской. Глаза долго шарили в пустоте, прежде чем сфокусироваться на протянутой мной салфетке.

- У тебя тушь потекла, - я старалась придать голосу максимум бодрости, но стоило мне встретиться с полным печали и нежности взглядом, как горло свело, а в груди заныло от боли.

Нет.

Эта скорбь никогда не уйдёт. Мы сами вскармливаем её, подпитывая праведной памятью и ей же защищая от света.

Но разве можно вычеркнуть «до» и того, кто был частью тебя, оставаясь ей и сейчас, просто звуча на полтона тише?

Того, чьи кровь и душа продолжают свой путь в тебе, наполняя истинной жизнью?

Нет. Разумеется, нет.

И сколько бы не минуло дней, сколько бы радости не впустили в себя наши сердца за годы, проведённые «после», они оба останутся там: меж двух отпечатанных в холодном мраморе дат.

Отныне и навсегда.

Пусеты – вид серёг, которые крепятся к мочке уха при помощи застёжки, располагающейся на задней части украшения.

Я твоя (франц.)