он

Северная исправительная тюрьма,

Сомерс, Коннектикут

Комната для свиданий, казалось, была спроектирована с целью дезориентировать посетителя и заставить его почувствовать себя в полной изоляции. Нагоняющая клаустрофобию глухая белая коробка размером пять на восемь футов, с массивной дверью, с маленьким окошечком у меня за спиной и перегородкой из пуленепробиваемого стекла впереди. Бежевый телефон без наборного диска на стене справа от меня. Белая столешница, на которую можно было положить руки. Разумеется, главной целью всех этих ухищрений был усиленный контроль за заключенными: Северная тюрьма – исправительное учреждение пятого, максимального уровня строгости, где посещения разрешались исключительно бесконтактные. Но заживо погребенным себя при этом чувствовал я.

Но когда он – мой отец, Кровавый Билли Барбер, – появился в окне, в наручниках, со взлохмаченными пепельно-седыми волосами, ухмыляющийся, видимо при мысли о том, что его паршивец-сынуля наконец-то явился его навестить, я порадовался тому, что нас разделяет толстое стекло. Что он может меня видеть, но не может до меня дотянуться. Леопард в зоопарке неторопливо подходит к границе своего вольера и через решетку или широкий ров с водой взирает на тебя с презрением к твоей ничтожности, к тому, что тебе нужен этот разделяющий вас барьер. В этот момент между вами рождается понимание, невербальное, но от этого ничуть не менее очевидное: леопард – хищник, а ты жертва, и лишь ограждение позволяет нам, людям, чувствовать себя царями природы и создает иллюзию безопасности. Это ощущение, когда ты стоишь перед клеткой с леопардом, граничит со стыдом, настолько зверь превосходит тебя силой, подавляет тебя своим высокомерием, своим пренебрежением к тебе. К моему изумлению, чувство, которое я испытал в первые мгновения при виде отца, было именно этим затаенным стыдом посетителя зоопарка. Охватившая меня буря эмоций оказалась для меня неожиданностью. Я-то думал, что ничего особенного не почувствую. Давайте начистоту: Билли Барбер был для меня чужим человеком. Я не видел его около сорока пяти лет, с тех пор как был ребенком. И тем не менее застыл при виде его. Он обездвижил меня так же надежно, как если бы каким-то образом материализовался по эту сторону стекла и стиснул в своих лапах. Некоторое время он стоял на фоне окна, поясной портрет старого зэка, устремив на меня холодный взгляд. Потом негромко фыркнул.

Я отвел взгляд, и он сел.