19. Отдача
Воздух в кабинете зельеварения был густым и неподвижным, как бульон, остывающий после кипения. Он был насыщен мириадами запахов: терпкой пылью высушенных мандрагор, сладковатым душком сгоревшего паутинника, едкой остротой серы и под ними — неуловимым, холодным ароматом самой Фредерики, ландышем и стальным пером. Этот воздух нарушался лишь призрачным шелестом пергамента и мерным, гипнотическим постукиванием стекла о стекло, словно отмеряющим последние секунды перед неотвратимым событием. После бурной, оставившей следы на одежде и в памяти страсти ночи, наступило утро сосредоточенной, почти хирургической работы, где инструментом были не скальпели, а тишина и обоюдное понимание. Солнечный луч, жидкий и пыльный, словно пробивавшийся сквозь толщу воды подземного окна, выхватывал из полумрака две фигуры, склонившиеся над столом, как алхимики над философским камнем.
— Попробуйте теперь, — тихо сказала ассистентка, и её голос был похож на тот самый шелест пергамента, только оживший и тёплый.
Она протянула Снейпу тонкую серебряную иглу, нагретую на кончике до едва заметного, зловещего свечения — крошечной звезде, готовой оставить свой след на теле.
Он молча, без тени сомнения, протянул правую руку, положив её ладонью вверх на тёмное, ворсистое сукно стола. Эта рука, обычно в прижатая к телу как чужой, беспомощный груз, сжатая в кулак от ярости или боли, теперь была объектом их совместного, пристального изучения. Кожа на внутренней стороне запястья была бледной, почти прозрачной, и сквозь неё проступала голубая карта вен. Девушка, затаив дыхание, чтобы её собственный трепет не передался кончику иглы, осторожно, с выверенной точностью ювелира, гранившего не алмаз, а человеческую плоть, прикоснулась раскалённым остриём к коже у основания его большого пальца.
Раздалось короткое, подавленное шипение, и в воздухе поплыл сладковато-горький запах палёной кожи. Мускулы на руке Снейпа напряглись, дрогнули, но сама рука не отдернулась, застыв в жертвенной неподвижности. Лишь его чёрные глаза, не отрываясь, наблюдали за её лицом, читая в её нахмуренных бровях и сжатых губах всю историю их странного союза.
Снейп не дрогнул. Его лицо оставалось непроницаемой маской сосредоточенности, высеченной из слоновой кости. Лишь легкая тень, скользнувшая в глубине его черных глаз, выдавала внутреннее усилие.
— Ничего, — отчеканил он, и его голос прозвучал низко и глухо, будто доносясь из-под толщи воды. — Продолжайте.