Давай же!

Ночь. Тёмная кухня. Она стоит напротив открытого холодильника, и свет изнутри просвечивает насквозь её футболку.

— Давай, — говорю я, — ты же этого хочешь.

Она всё ещё не может решиться. Моральные ограничения сковывают её. Но разрушать такие цепи — моя работа.

— Это всего лишь один разок, — шепчу я ей в ухо, — никто не узнает. Твоя семья спит. Тут только ты и он, этот великолепный, вкусный... — я заглядываю через её левое плечо, всматриваюсь во внутренности холодильника, — йогурт со вкусом черники. Ты же хочешь его?

Она кивает моим словам. Её мыслям. Рука тянется за ягодным пиршеством, но останавливается на полпути. Я вздыхаю. Ну почему их так трудно уговорить сделать очевидную вещь? Она ведь сдастся, они всегда сдаются. Но почему именно сегодня их так трудно убедить?

— Ты же голодная. Сколько ты не ела? Восемь часов? Послушай, твой живот урчит. Хочешь стать сушёной, как камбала? Думаешь, ему понравится бурчащая вобла?

Мне нет дела до этой дурёхи, что с неё взять? Маленький человек, маленькая душа, сейчас таких миллиарды. Её проблема ровно в одном — она поклялась. Был тусклый вечер, она опять сидела на какой-то своей очередной диете и опять сорвалась. Испекла тортик, съела тортик, утром обнаружила потолстение на семьдесят пять грамм. Долго рыдала на плече у мужа, что толстая, жирная, не нужна ему, клялась завязать со сладким, слышите, боги, больше ни грамма после шести вечера, или она не она, и всё такое.

Боги, может, и не слышат, зато слышу я. Она может быть никем, горстью космической пыли, но слова сказаны. Такие клятвы опасны, они могут создать в человеке прочный железный стержень, который потом очень сложно сломать. Уж поверьте, навидался за свою жизнь таких. Чего только армия Леонида стоила. Ух, и намучился я с ними. Стоять до конца, и ни одна нога перса не ступит на землю Эллады! И несокрушимые воины шли волна за волной и падали перед горсткой смельчаков, зажатых в тесных стенах Фермопил. А ведь всего лишь стоило в самом-самом начале подговорить одного эфиопа, охочего до золота, вложить в его руку кинжал... Его бы звали Мустафа, убийца детей, Мустафа-безумец! Проклинали бы до конца времён. Рафаэль бы написал его картину, его прообраз убивал Гамлета в последнем акте. Но он остался на задворках истории. Моя ошибка.

Сейчас она напряжённо думает. Она прикидывает, не отвернётся ли муж от высохшей вешалки. Я знаю, что не отвернётся, будет любить ещё больше — он всегда любил худышек, но ей-то это знать не обязательно.

«Бур-бур-бур», — говорит её живот. Она решается, тянется к баночке, но шорох в глубине квартиры отвлекает. Она отдёргивает руку. Где-то в глубине её мозга формируется картинка, как в кухню влетает муж, негодующе тычет в неё пальцем и что-то гневно кричит. Развод. Плачущие дети. Плачущая она. Соседи отвернулись, прохожие плюют ей вслед. И вот тогда она идёт на мост, привязывает камень на шею и... Да мать твою, это просто кот!

— Мяу? — говорю я в темноту.

«Мяу», — отвечает тьма с зелёными глазами, пушистый котище входит на полосу света, трётся о её ноги.

«Киса», — говорит она и подхватывает кота на руки, чешет живот. Кот довольно урчит. — «Ты голодный? Тебя покормить?»

Себя покорми!

Она накладывает коту еды, садится на стул и умилённо смотрит, как он чавкает. «Бур-бур-бур». Я сдвигаю баночку с йогуртом всего на какие-то полсантиметра, но она замечает движение в холодильнике. И начинает гипнотизировать его взглядом.

— Подумай, — говорю я, — это же просто йогурт, это же не какая-то сельдь под майонезом. Лёгкая, ничего не значащая еда. Мало калорий. Полезно для желудка, бифидобактерии там разные. Будешь ещё красивее, чем вчера. Что ты теряешь?

Она думает. Грызёт ногти. А я сворачиваюсь за её спиной в клубок и жду. В такие моменты нужно быть терпеливым, подождать, когда жертва сама созреет.

Бывают лёгкие дела, бывают тяжёлые, а бывают вот такие, как это. Салем был очень лёгким. Показаться парочке деревенских дур, подсыпать опилок в одежду племянницы пастора, пощекотать во сне его дочь. Бух-бах — и вот уже толпа вешает девятнадцатую жертву, а ещё сто пятьдесят ждут своей участи. От Цезаря было много проблем: популярность в народе, Брут ещё этот, трус несчастный. «Зачем нам убивать Цезаря, он не тиран, он восстановит республику». Пришлось очень долго трудиться: подбрасывать записочки, раздувать недовольство, женить Брута... Но дело того стоило. Могущественнейший человек в истории человечества пал, а я хохотал под грохот молний.

Она осторожно встаёт из-за стола, подходит к холодильнику и заглядывает внутрь. Кот следит за ней из темноты.

— Всего лишь одну ложечку, — предлагаю я.

Как я низко пал! Ложечку!

Я, ходивший по этому свету во времена огромных ящеров. Её предки отгоняли меня светом костров. В мою честь в Месопотамии возводили семиглавых идолов, а жрецы сжигали детей, усмиряя мой дух. Меня призывали великие империи, и по ступеням Теночтитлана текла кровь тысяч рабов. Я подсказывал слова Парису. Хохотал на балконе, слушая гневного Понтия Пилата. Бился с сарацинами посреди пустыни, один из многих, желающих достать гроб Господень. Я направлял войска Кортеса, не давая им заблудиться в джунглях. Меня призывал мелкий проходимец Джузеппе Бальсамо. Я создал скрипку, чуму и атомную бомбу.

— Хватит держать эту долбанную банку, зачерпни и сожри ты уже ложку этой вонючей фигни!

Она вздрагивает. Почти открыла упаковку, а теперь принюхивается к содержимому.

— Да не стухло оно, ешь!

Сейчас всё не так. Слабые духом, погрязшие в быте, озабоченные тем, в каком сливочном масле меньше холестерина. Они живут долго, собирая на себя грехи, как губка собирает воду. Впитывают их больше, чем любой из достопочтимых предков. Они буквально пухнут от черноты под конец своей жизни, но как же они всё медленно делают. Вспоминается та румынская дворянка. Только показалось, что в углу глаза появились морщинки, как на следующий день уже убила несколько служанок помоложе и устроила себе кровавую ванну. Вот это я понимаю, размах, а сейчас...

Она сомневается. Они всегда сомневаются. Эти сомнения заразны. Я иногда думаю, может быть, прошлое — мой удел? Я бы мог удалиться куда-нибудь далеко в горы, основаться в пещере и предаваться воспоминаниям. Я уже не нужен людям. Они прекрасно справляются сами.

Мне бы хотя бы одного паршивого тиранчика, маленького психопата, фанатика чёрной магии. Я бы тогда всем показал, чего стою. Пестовал бы его с малых лет. Убил бы с ним пару десятков домашних кошек. Познакомил с нужными людьми. За руку провёл по всем кругам ада. Подсказывал, советовал, поддерживал. Он бы встряхнул этот сонный мир, умыл бы его кровью, заставил бы бояться ночь. Но их время, наверное, уже прошло. Сейчас самый крупный деспот больше обеспокоен, как бы его офшорные счета не сгорели. Я такими темпами переквалифицируюсь в юриста года через два.

Она решается, наконец. Ложка начинает мелькать в воздухе, набивая рот скисшим молоком с кусочками несвежих фруктов. Она ест. Она довольна. Кот смотрит на неё и урчит. Сейчас она доест, стыдливо спрячет пустую упаковку, почистит зубы и ляжет спать. А завтрашней ночью повторит это вновь. И никому не расскажет об этом. Клятва будет нарушена. Грех — накоплен.

Я могу уйти к следующему человеку. Моя работа здесь закончена. Зло снова победило.

Му-ха-ха-ха-ха-ха! Блять...