и сделать шаг

Веня терпит. терпит, потому что должен, потому что иначе не умеет, потому что иначе его и не учили. он даже не отворачивается, когда папуля снова бьет его наотмашь по щеке, наоборот, подставляет другую и улыбается ярко-ярко, пока из синих глаз медленно текут слезы. от этого гримасы родителей, что зовутся лицами, краснеют сильнее, и больше ничего, кроме гнева, в них и увидеть нельзя - ни единой эмоции, одна сплошная ярость, что обжигает своими волнами. мамуля хватает его за отросшие до плеч волосы, тянет, не обращая даже капли внимания на тихое "ай", что звучит из розоватых губ сына, а после выдирает клок. хорошо, что небесно-голубые пряди не страдают - Краскину было бы жалко, если бы их с Шурой труд пропал бы так просто. он чувствует, как бамбуковая палка, которая по каким-то необъяснимым причинам всегда была рядом с папулей, со всего размаху падает несколько раз ему на спину, а после попадает по ногам и заставляет морщиться. Веня лишь хочет конца, чтобы убежать в студию, где его наверняка ждет подруга, и танцевать там сколько угодно, пока он не упадет и не будет дышать тяжело, а усталость не даст о себе знать. на его лице все еще сохраняется улыбка, несмотря на мокрое пятно от слез на растянутом домашнем свитере. мамуля сажает его на стул и заставляет смотреть прямо в глаза несколько минут, давит своей злостью, а потом они переглядываются с папулей и, перебивая друг друга, начинают уже привычную речь.

- бездарь!

- идиот!

- еще и выглядишь по-бабьи! пидор, да?! кого я только вырастил!

- шляешься еще невесть где! тварь! хоть бы раз матери помог!

- ничего от этого шалопая не дождешься, только проблем лишних доставит. 

- лучше бы я его не рожала! надо было послушаться и отдать его в детский дом, когда поняла, что мальчик будет! одного хватает!

- вон, брал бы хотя бы пример с брата, какая-нибудь польза бы появилась, учиться хорошо бы начал, а то получил он четверку за контрольную по физике!

- папуля, ты же знаешь, я ее не понимаю...- начинает тихо Веня, а после замолкает, глядя, как папуля втягивает воздух через ноздри и вякает.

- а ты пойми! не наша вина, что ты такой тупица! даже здесь пролетел по всем фронтам!

- хотя бы химию и биологию знаешь, на врача сможешь пойти, может, хоть что-то хорошее принесешь своей бездарной и никому нахер не сдавшейся жизнью! и не говори, что ты хочешь на актера, заткнись с этими своими глупостями, с твоей внешностью тебя возьмут разве что на роль чудовища в каком-нибудь спектакле! вот Мариночка да, та у нас красавицей уродилась, а ты... смотреть тошно!

- знаешь, наверное, я зря надеялся, что ты хотя бы на что-то способен. ты просто сплошное разочарование, и с этим ничего не поделаешь. смирись с этим, может, кто-то и пожалеет и возьмет на учебу, а после и на работу. по крайней мере, я на то надеюсь, а то таскать тебя на своем горбу я не собираюсь!

Веня слушает все это, не переставая улыбаться, и даже кивает несколько раз, подтверждая слова родителей. и нет, ему почти даже не больно от всего услышанного, он даже почти привык к тому, что он, собственно, никто, звать его никак, а делать он ничего не может. мамуля и папуля переглядываются и отворачиваются, чтобы потом быстро уйти в спальню, оставив сына сидеть под светом мигающей лампочки на кухне. он выжидает несколько минут, сжимает в кулаке полы растянутого свитера, а после пробирается в небольшую комнатку, похожую на чуланчик, переодевается, подхватывает рюкзак и уходит из дома, не собираясь возвращаться в ближайшие несколько часов. родители явно волноваться за него не будут, наоборот, обрадуются, если его тело найдут где-нибудь в канаве, хоть такого и не случится. на улице темно, лишь тусклые фонари позволяют увидеть что-нибудь на дороге, а Краскин бежит со всех ног, спотыкается из-за боли, но терпит, пока не добирается до одноэтажного здания, в окнах которого заметен женский силуэт, что плавно передвигается из стороны в сторону. он пару секунд пытается отдышаться, смотрит на экран вытащенного из джинсов телефона, проверяя время - почти десять, он опаздывает уже на двадцать три минуты. тяжелый вдох, потом сразу выдох. трясущиеся от осознания, что все плохое сейчас останется где-то далеко, руки поворачивают ручку двери. едва он заходит, Шурочка бросается на него с объятиями, чуть не уронив свои круглые розовые очки на пол.

- Веник, Веня, Венечка, я так переживала! эти уроды опять тебя били, да? ну ничего, скоро тебе восемнадцать, я договорюсь с отцом, и мы вместе переедем в какой-нибудь другой город, где будем жить вдали от этих извергов! пусть эти твари горят в Аду за все, что делают с тобой, ты не должен такой испытывать и терпеть! ужас!- Косарева говорит громко, возмущенно и быстро, из-за чего Веня смеется и треплет ее по голове. желтые пряди, обрамляющие круглое лицо, от этого жеста смешиваются с остальными белыми волосами, а Шура фыркает и отходит на пару шагов. ему не хочется думать о том, что происходит за стенами их маленькой студии, которую выкупил когда-то отец подруги, ведь там больше людей смеющихся, прикалывающихся, называющих девчонкой лишь из-за факта некой женоподобности, не любящих его за то, что он почему-то еще существует. а здесь... здесь Шурочка, что прыгает из стороны в сторону и шумно передвигает оборудование для съемок, рыжий кот Семен, приходящий время от времени к ним и ластящийся ради кусочка рыбки, сэндвичи с курицей, которые готовит Лука Валентинович - отец Косаревой. этот маленький мирок он может сравнить лишь с объятиями Сережи, который вот уже почти восемь лет назад спрыгнул с крыши. Марк его успокаивал после занятий, хотя у самого дрожал голос и руки тряслись, и с тех пор Веня ищет спасения в этом месте, пропитанном своей энергетикой. нет, не то чтобы в остальное время он улыбается фальшиво или что-то еще, нет, он так не умеет, как не умеет лгать вовсе. просто... просто в их студии он может спокойно сказать, что ему комфортно и он счастлив. 

когда Шура отходит и включает музыку на колонке (что может быть лучше Take it off от Ke$ha или очередного К-РОР хита?), Веня не выдерживает. ему не так больно, могло быть и хуже (и было), так что он с веселым смехом берет подругу за руку и выводит ее на свободное пространство, чтобы уже там начать танцевать. он окончательно отпускает себя, отдает все силы в движения, чтобы видеть, как Шура хохочет и делает очередной прыжок и поворот. им хорошо до чертиков, до боли в мышцах лица, до желания снова и снова переключать любимые мелодии и танцевать-танцевать-танцевать, так много, чтобы ноги потом подкашивались, а глаза слипались на уроках, особенно на скучной химии, которую оба ненавидят всем сердцем. у них много мечт и фантазий, они хотят дружить еще ближайшую бесконечность и глупо шутить, а по ночам собираться в любимой студии (или уже в другой, которая тоже обязательно станет любимой) и веселиться так, как хотят, чтобы никто не мог помешать и никакое зло снаружи не пробиралось в их маленький мирок, полный счастья и беззаботности, где они не думают ни о каких болезнях и несчастьях, где Шурочке не надо защищать пацифиста Веню от нападок одноклассников и где можно жевать мармеладных червячков, лежа на коврике. им по семнадцать, у них впереди целая жизнь, и они не собираются тратить ее на исключительные страдания, как бы не пошло все в дальнейшем. в конце концов, пока они есть друг у друга, ничто не может их сломить, заставить прогнуться под себя.

и они готовы вместе сделать шаг в этом безумном танце под мелодию, известную лишь им, даже если не знают, что будет впереди.