Мотылек.
Следующий день начался не с боли, а с тишины. Тишины настолько густой, что она звенела в ушах. Я проснулась одна в огромной кровати. Простыни были холодными с его стороны. На мгновение паника сжала горло:
«Он ушел? Оставил?»
но тут я услышала приглушенные голоса из гостиной. Низкий, ровный бархат его речи и короткие, отрывистые ответы кого-то другого. Деловой разговор. Его дела.
Я лежала, глядя в потолок, и прошлая ночь наваливалась на меня тяжёлым, шершавым покрывалом. Слова «мафия», «Правая Рука», история про пустырь и предательство — всё это было реально. Это не сон. Но в холодном свете утра это казалось чем-то далёким, почти невероятным. Как будто кто-то рассказал мне сюжет жёсткого фильма, а не жизнь человека, который спал рядом.
Дверь открылась. Он вошёл, уже одетый — тёмные брюки, чёрная водолазка, на этот раз без пиджака. В руках он нёс два стакана. Запах свежесваренного кофе смешался с его парфюмом.
— Проснулась, — констатировал он, и в его голосе не было ни вчерашней ярости, ни ночной уязвимости.
Была привычная, тёплая нейтральность. Он поставил стакан на тумбочку с моей стороны.
— Эспрессо, как ты любишь. Ну, теперь любишь.
Он сел на край кровати, его вес заставил матрас прогнуться. Взгляд скользнул по моему лицу, ища следы слёз или паники. Не найдя, он слегка расслабился.
— Одевайся. Поедем гулять.
Это было не предложение. Это был мягко сформулированный приказ. Часть нового режима — отвлечь, защитить, контролировать.
Я кивнула, не спрашивая «куда». Вопросы иссякли. Осталось лишь странное, оцепеневшее любопытство.
Дорога заняла около часа. Мы ехали не на той машине из переулка, а на другой — такой же чёрной, бесшумной, но более вместительной, внедорожником с затемнёнными стёклами. За рулём сидел Бард Мут.
Он не представился. Вивиан просто сказал «Мут», кивнув в его сторону, когда мы садились. Этого было достаточно. Мужчина лет сорока пяти, может, пятидесяти. Не просто с каменным лицом — его лицо казалось высеченным из гранита давним ледником: широкие скулы, глубоко посаженные тёмные глаза, которые мельком встретились с моими в зеркале заднего вида и тут же, без всякой враждебности, вернулись к происходящему на дороге. В них было пусто. Не безразличие, а пустота опытного проводника в царстве мёртвых, которого уже ничего не удивляет и который ничему не поражается. Его присутствие не было незаметным — оно было поглощающим, как тишина в соборе. Он не разговаривал, не включал радио. Он был частью машины, её тёмным, осознающим ядром.