Утро всегда начиналось стремительно. Казалось, ещё секунду назад он спал, а теперь натягивает на жилистое тело рабочий комбинезон, опережая звук будильника на комме. Каждый вечер выставлял таймер и каждое утро отключал его заранее. Зачем вообще выставлял? Привычка, точнее, порядок, который нарушать — себе дороже выйдет. Так старина Нил обычно говорил, а к его словам все на базе прислушивались.
Парень бежал по коридору в сторону пищеблока, не опаздывал, просто надеялся, что от пышки Зоуи перепадёт вкусненького. Она его с детства подкармливала, приговаривая: «Кто рано встает, тот не опаздывает».
— Привет, Май.
Зоуи белозубо улыбнулась, подталкивая к нему на блюдечке бутерброд с настоящей ветчиной. Знала, что он не любит своё имя, но на каждую просьбу не называть его так только отмахивалась.
Май Брайт*. Так значилось в его документах. Даже набивший оскомину Майк был лучше. Столько насмешек он наслушался в детстве, и сейчас нет-нет да и пошутит какой залётный по поводу «яркого мая». Здесь таким остроумным оставался только Гамильтон, пилот из эскадрильи военного сопровождения. Май не знал, Гамильтон — это имя или фамилия, на всякий случай обходил здоровяка стороной, потому что от одного его взгляда на загривке начинали шевелиться волосы и всё сжималось внутри. То, что Гамильтон его глазами ест, даже старина Нил заметил:
— Май, как тебе такой поворот?
Май стушевался. Пробубнил в ответ что-то нечленораздельное и под хохот Нила, больше похожий на сухой кашель, свалил в свою каюту. И только там задумался. Лежал на узкой койке и представлял себе Гамильтона: голос низкий, глубокий, улыбку открытую, глаза серые, немного раскосые, будто их специально кто-то к вискам тянул, щетину эту вечную на впалых щеках... Май понимал, любовь дело такое, прижмёт — и на инорасника западёшь. Тем более когда определённое количество людей, и не только, считай, заперты в пределах одной станции. Тут уже не до разборчивости. Женщины базы Мая не воодушевляли ни на подвиги, ни на фантазии мокрые. Но вот Гамильтон, не просто мужчина любой, а именно этот, заставлял сердце стучать быстрее, от одного вида его рук с затейливыми узорами татуировок, видневшихся в закатанных до локтей рукавах лётного комбеза, дыхание перехватывало. А ещё было страшно признаться даже самому себе в испытываемых чувствах, казалось, Гамильтон просто шутит над ним, и что интерес его кто-то заметит, тоже пугало. Потому и делал вид, что обижается, когда тот его при всех называл «ярким маем», лишь бы не выдать себя.
Понравилась история? Поделитесь впечатлением!
Так сообщество узнает, что действительно стоит прочесть.