Кажется, это плохая идея...

Я сидела на полу в гостиной, прислонившись лбом к холодному стеклу. Сквозь панорамные окна открывался город — ровный, мерцающий, живой. Начал срываться первый снег — лёгкие белые точки падали вниз, кружась в светлом воздухе. Я смотрела на них и дышала тихо, будто боялась их спугнуть. Моя жизнь вошла в странное, стабильное русло. Я жила с Шином. И, как ни ужасно это звучит, начала к этому привыкать. Я продолжала учиться, готовиться к поступлению, могла встречаться с друзьями, гулять, жить... почти обычной жизнью. Почти. Моим последним выпадом была сцена, когда я надела на шею ленту с бумажкой — «ценник» с суммой, которую он отдал за меня. Я не знаю, зачем сделала это, просто глупый, отчаянный жест. Возможно, я хотела унизить его. Или себя. Тогда Шин молча подошёл и сорвал ленточку, не сказав ни слова, положил мне на колени охапку белых роз и ушёл.

После этого — всё стало иначе. Он больше не спорил со мной, не пытался подавить. Он просто... был рядом. Как тень. Он больше не целовал меня, но мог дотронуться — скользнуть пальцами по щеке, убрать выбившуюся прядь с моего лица, положить ладонь на плечо. После каждого такого прикосновения меня накрывали паника, страх и невозможность дышать. Я ждала, что он однажды не остановится, что перейдёт черту. Но он не переходил. И это было хуже, чем если бы перешёл. Потому что я не знала — когда, и я жила в этой неизвестности. Я пыталась утешать себя мыслью, что Шин Кагеяма не станет брать силой, не станет заставлять. Это не про него. Он не тот, кто уговаривает, принуждает или навязывается, он — тот, кому сами бросаются в ноги, ему отдаются добровольно, с трепетом. Я так надеялась, что он и со мной будет таким: ждёт, наслаждается властью, но не прикасается по-настоящему. Я очень надеялась, что ему надоест и он отпустит меня.

И... я скучала по Аято. Он был моим светом, моим мягким, тёплым, безопасным уголком, где я могла согреться и забыть о пустоте, что была внутри. Я скучала по его голосу, по рукам, по его «Хару... Детка...», по тому, как он дышал рядом. И я знала, что больше этого не будет. Я не хотела рассказывать, не хотела разрушать то хрупкое, что связывало нас. Но всё вышло само — дрожащим голосом, с комом в горле, с паузами между словами. Про Шина, про пять миллиардов, про свою жизнь теперь.
Он молчал. А потом тихо сказал:
— Если бы я мог — забрал бы тебя прямо сейчас.

Пауза.

— Но... но я не знаю, как бороться с такими, как он, Харуна. Прости.