Охота, Часть 10

Два дня напряжённого, почти параноидального спокойствия. Мы с Габриэлем работали как два шестерёнки в отлаженном, тихом механизме. Ребекка получила «повышение» — её погрузили в анализ архивных данных по старым, давно закрытым проектам. Работа кропотливая, важная с виду, но полностью отрезающая её от реального потока информации. Она кипела от злости, но сделать ничего не могла — приказ исходил лично от Варгаса. Мы внимательно следили за её звонками. Пока — тишина. «Паук», видимо, оценивал ситуацию.

Я сосредоточилась на расшифровке данных с той самой флэшки — голоса Дэна. Кстати, надо все же спросить у Габриэля про тот вечер поподробнее. Используя изолированное оборудование и старые связи в лице того же хакера из Таллина (через максимально зашифрованные каналы), я пыталась выяснить происхождение записи. Подделка? Или всё же реальный фрагмент перехваченной связи, который кто-то использовал как приманку? Ответа пока не было, только гулкое эхо прошлого в цифровом формате.

Вечер второго дня выдался особенно затяжным. Габриэль задержался на встрече с какими-то «логистами», а я дописывала отчёт по подозрительным транзакциям, связанным с одним из офшоров Стояновича. Из окна моего кабинета давно стемнело. Я собрала вещи с чувством тяжёлой, костной усталости. Плечо ныло, напоминая о Цюрихе.

Я вышла из здания и направилась к метро. Вечерний Лондон был оживлённым, но не шумным. И именно в этой привычной вечерней суете мои внутренние радары, отточенные годами службы и последними событиями, начали тихо, но настойчиво пищать.

Сначала — машина. Тёмно-синий Ford Mondeo, припаркованный слишком удобно напротив выхода из нашего офиса, с двумя людьми внутри. Неподвижными. Слишком неподвижными для ожидающих кого-то. Я прошла мимо, не замедляя шага, но краем глаза отметила: антенна на крыше нестандартного типа, тонировка на задних стёклах чуть темнее разрешённой.

Я свернула на свою обычную улицу. Второй сигнал — мужчина в тёмной куртке, «читающий» газету у киоска. Но газета была сегодняшней, а вечерний выпуск раскупали к шести. Сейчас было почти девять. Его поза была слишком расслабленной, взгляд скользил по окружающим, а не по тексту.

Третий, и самый важный, — смена тактики. Когда я, почуяв неладное, резко свернула в небольшой сквер, вместо того чтобы идти прямой дорогой к дому, из-за угла через минуту не спеша выкатил тот самый Mondeo. Они не теряли меня. Они работали командами, с использованием стационарных постов и подвижного наблюдения. Это была не хаотичная слежка частного детектива или бандитов Стояновича. Это была чёткая, отлаженная схема. Протокол наружного наблюдения. И я знала этот протокол до мельчайших деталей. Потому что сама когда-то учила ему новобранцев в МИ-6.

По спине пробежал ледяной ручей. Это были не просто «люди Кроу». Он мог нанять наёмников, использовать аутсорс. Но эта точность, этот холодный, методичный профессионализм...это была официальная работа. Санкционированная. Кто-то внутри системы дал команду. На меня. «Вылов». Термин, который использовался для задержания сбежавших или вышедших из-под контроля собственных агентов.

Адреналин, горький и знакомый, ударил в кровь, моментально смывая усталость. Страх был, но он тут же был подавлен холодным, аналитическим расчетом. Они ждут, когда я вернусь домой. Войду в здание, поднимусь, включу свет. Тогда они сдвинутся. Возможно, попробуют войти под предлогом, арестовать тихо. Или просто будут ждать у выхода, чтобы взять, когда я утром выйду.

Я не замедлила шаг. Не обернулась. Я продолжила идти к своему дому, как ни в чём не бывало. Мозг работал со скоростью суперкомпьютера. План. Нужен был план.

Я подошла к своему жилому комплексу — респектабельному, но не роскошному зданию с кодовым замком. Я ввела код, вошла в вестибюль. Здесь было пусто. Я сделала вид, что проверяю почту в своём ящике (пустом), давая им время зафиксировать, что я внутри. Потом, вместо того чтобы идти к лифту, я резко повернула направо, к неприметной металлической двери с табличкой «Технические помещения. Посторонним вход воспрещён».

У меня не было ключа. Но у меня были навыки. Пока никто не видел (камеры в вестибюле были, но их обзор я изучила давно), я использовала два тонких металлических инструмента из своего набора (всегда при себе). Замок щёлкнул через двадцать секунд. Я скользнула внутрь и закрыла дверь.

Тёмный, пропахший сыростью и маслом подвал. Я знала планировку — изучала её в первые дни, как и положено. Я прошла мимо котлов, щитовых, к дальней стене, где была аварийная дверь, выходящая в узкий проулок между зданиями. Она также была заперта, но на этот раз с моей стороны. Я открыла её.

Холодный ночной воздух ударил в лицо. Проулок был пуст. Я вышла, закрыв дверь, и быстро зашагала по направлению к оживлённой улице соседнего квартала. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Я вынырнула на людную улицу с пабами и магазинами, мгновенно растворившись в толпе.

Только тогда, прижавшись к стене в нише закрытого магазина, я вытащила телефон. У меня был его прямой номер. Тот, что он дал мне в Цюрихе на случай «крайней необходимости». Я никогда им не пользовалась.

Я набрала. Сигналы пошли. Один. Два. На третьем — сняли.

— Да. — Его голос был ровным, но в нём не было сонливости. Было полное, мгновенное включение.

— Это я, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло от напряжения. — За мной следят.

Краткая пауза. Я слышала, как он затаил дыхание.

— Кто? — один короткий, острый слог.

— Мои же. По меньшей мере, четыре человека, два автомобиля. Методы — наружное наблюдение МИ-6. Чистые, санкционированные. Это не частная инициатива «Паука». Это официальный вылов.

На той стороне воцарилась тишина, но это была не тишина замешательства. Это была тишина стремительной переоценки всех рисков, всех планов. Когда он заговорил снова, его голос стал тише, но приобрёл стальную, режущую кромку. Голос командира, принимающего решение в условиях боя.

— Где ты?

— В соседнем квартале от дома. На Бэйсуотер-роуд. Они ждут, когда я включу свет у себя. Сидят на позициях.

— Не приближайся к дому. Ни на метр. Понятно? — его тон не оставлял места для дискуссий.

— Понятно.

— Я еду. — Последовал звук — вероятно, он уже вставал и брал ключи. — Через семь минут на Бэйсуотер-роуд, у входа в аптеку «Бутс», будет чёрный внедорожник. Mercedes G-Class. Садись. Не оглядывайся. Не спорь.

Связь прервалась. Он не попрощался. Не сказал «держись». Просто отдал приказ и двинулся в путь.

Я опустила телефон, судорожно сжав его в ладони. Семь минут. Я выглянула из ниши. Улица жила своей жизнью. Пары, компании, одинокие прохожие. Никто не смотрел на меня целенаправленно. Но где-то там, в двух кварталах, в тёмных машинах и на тёмных подъездах, сидели люди, которые ждали, когда загорится окно на пятом этаже. Люди, которые считали меня своей целью. Бывшим активом, подлежащим изъятию. Или ликвидации.

Я зашагала к аптеке «Бутс», стараясь идти естественно, но сметая взглядом всё вокруг. Каждая тень, каждое замедлившееся движение вызывало спазм в животе. Семь минут растянулись в вечность.

Вскоре я стояла у входа в круглосуточную аптеку «Бутс», пытаясь выглядеть как уставшая женщина, ожидающая кого-то после рабочего дня. Внутри всё было сжато в тугой, трепещущий узел из адреналина и обиды. Свои. Они послали своих. Это значило, что Кроу — «Паук» — не просто сводил личные счёты. У него была крыша на самом верху. Санкция. Меня объявили мишенью.

Я сканировала улицу, отмечая каждую машину, каждый силуэт в темноте. Народ потихоньку редел. И вот, из тени подъезда напротив отделилась фигура. Мужчина в неприметной тёмной куртке, шаг быстрый, целенаправленный. Он шёл прямо ко мне. Его лицо было обычным, ничем не примечательным — идеальная маска полевого агента. За пять метров до меня он открыл ладонь, показывая удостоверение в кожаном чехле. Мелькнул герб. МИ-6.

— Мисс Торн? — его голос был ровным, без эмоций. — Прошу пройти со мной. Необходимо прояснить несколько вопросов.

Он даже не попытался сделать это тонко. Он знал, что я знаю. Это был акт давления. Публичный, дерзкий. Его вторая рука была опущена в карман куртки — там мог быть пистолет, наручники, электрошокер.

— Я не обязана никуда с вами идти, — ответила я, голос звучал твёрже, чем я чувствовала. Внутри всё кричало от гнева. Ты обучал таких, как он. Ты писала для них инструкции.

— Боюсь, вы обязаны, — он сделал шаг вперёд, его рука потянулась, чтобы схватить меня за локоть. Не для сопровождения. Для захвата.

Инстинкт победил шок. Моё тело среагировало само. Я не стала наносить летальных ударов — эти люди, какими бы предателями они ни были для меня лично, всё ещё были сотрудниками службы. Но я не позволила бы себя взять. Я резко рванула руку на себя, одновременно нанося ребром ладони короткий, отвлекающий удар по его предплечью, пытаясь выбить оружие из кармана. Он ахнул от неожиданности, но не отпустил. Он был силён, тренирован. Мы закрутились в короткой, молчаливой, уродливой борьбе прямо на тротуаре. Он пытался прижать меня к стене аптеки, я выкручивалась, нанося удары по болевым точкам — колено, пах, шея. Каждый удар отдавался во мне внутренним содроганием. Я бью своих. Система бьёт по мне руками своих солдат.

Он уже почти заломил мне руку за спину, его дыхание хрипело у меня в ухе: «Успокойся, сука!» — когда с рёвом мотора и визгом шин к тротуару причалил чёрный монстр. Mercedes G-Class.

Дверь водителя распахнулась ещё до полной остановки. Из неё выскочил не Нико. Выскочил он. Габриэль Варгас.

Он двигался не как разгневанный человек. Он двигался как стихийное бедствие. Безмолвное, сконцентрированное, смертоносное. Он не достал пистолет. Пистолет был слишком громок, слишком окончателен для людной улицы. Он использовал то, что было при нем — свои руки, локти, ноги.

Агент, услышав шум, на долю секунды отвлёкся. Этого было достаточно. Габриэль нанёс удар. Не кулаком в челюсть. Короткий, хлёсткий удар ребром ладони в основание шеи, в место, где сходятся ключица и трапеция. Агент захрипел, его хватка ослабла. Второе движение — молниеносный захват за волосы и жёсткий удар коленом в солнечное сплетение. Тело агента сложилось пополам. Третье — удар коленом же, но уже в лицо, когда тот падал. Приглушённый, влажный хруст.

Всё заняло меньше трёх секунд. Агент лежал на тротуаре без сознания, кровь сочилась из его носа. Никто вокруг даже не успел понять, что происходит.

Габриэль не стал его добивать. Он рывком открыл багажник агентовского Mondeo, который стоял неподалёку (он сразу его вычислил), и почти без усилия втащил туда бесчувственное тело. В багажнике он нашел пластиковые стяжки, скрутил ему руки за спиной, засунул в рот кляп из обрывков какой-то ткани и захлопнул багажник. Всё — с той же безжалостной, экономичной эффективностью. Где остальные агенты не известно, видимо ждали какого-то знака. Хотелось бы увидеть их лица, когда они заметят своего напарника в таком состоянии, еще и в багажнике.

Потом Габриэль повернулся ко мне. Его лицо в свете уличного фонаря было бледным, а глаза горели холодным, адским огнём. Он не сказал ни слова. Просто схватил меня за руку выше локтя — не больно, но так, что стало ясно: сопротивляться бесполезно — и почти втолкнул в открытую дверь своего Mercedes. Я едва успела втянуть ноги, как дверь захлопнулась. Он вскочил за руль, дверь закрылась с глухим звуком.

Двигатель взревел. Мы рванули с места, вливаясь в поток машин. Только тогда он бросил на меня один короткий, режущий взгляд.

— Пристегнись.

Мой голос, когда я защёлкнула ремень, дрожал. Но не от страха. От яроции. Чёрной, всепоглощающей, которая подступала к горлу, грозя вырваться наружу рыданием или криком.

— Они... — я с трудом выдавила, глядя в темноту за окном, где остался лежать кейс с моей прежней жизнью. — Они выдали ордер. На меня. Как на предателя. На соучастие с...«известным преступным элементом». — Я почти процитировала стандартную формулировку. Я знала их все.

Он молчал секунду, его пальцы сжимали руль так, что костяшки побелели.

— Значит, твой «Паук» имеет очень высоких покровителей, — заключил он, его голос был низким и ровным, но в нём бушевала та же ярость, что и во мне. — Не просто разрешение на частную охоту. Официальный мандат. Это меняет всё.

Он резко перестроился, свернул на набережную, уводя нас из района.

— Твоя квартира — ловушка. Они уже там, ждут. Или оставят там сюрприз. Отель — слишком очевидно. У них есть доступ ко всем базам данных бронирований, камерам.

— Куда мы едем? — спросила я, уже почти не надеясь на ответ.

Он посмотрел на меня, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то сложное. Не сомнение. Решение, принятое вопреки всем его внутренним правилам.

— Туда, куда они не сунутся. И куда у них нет юридического права войти даже с самым грязным ордером, выданным их судьями.

Он сделал паузу, и следующее слово прозвучало в тишине салона с предельной, пугающей ясностью:

— Ко мне.

Он правда привёз меня к себе.

Это оказался не пентхаус в небоскрёбе, как я могла предположить. Мы въехали в тихий, приватный квартал в Челси, где за высокими, увитыми плющом стенами и коваными воротами скрывались особняки, хранившие молчание веков и денег. Его ворота открылись бесшумно после сканирования его лица камерой. Мы проехали по гравийной дорожке и остановились перед большим, строгим домом из тёплого кирпича. 

Я вышла из машины, чувствуя себя незваной гостьей в слишком чистом, слишком тихом мире. Он провёл меня к внутрь и мы оказались в просторной, тёмной кухне с каменными полами и массивным деревянным столом.

— Подожди здесь, — сказал он, его голос звучал приглушённо в высокой комнате. Он вытащил телефон и вышел в соседнюю комнату, плотно закрыв за собой дверь.

Я осталась стоять посреди кухни, прислонившись к краю стола. Дрожь от ярости и адреналина наконец начала отпускать, оставляя после себя ледяную, истощающую пустоту. Он привёз меня в свой дом. Последнее, абсолютно частное убежище. Место, куда, судя по всему, не ступала нога ни одной Элис Рид, ни одной временной сотрудницы, ни одного делового партнёра. Это был шаг, нарушавший все его собственные правила о дистанции, о разделении миров. И он сделал его потому, что альтернативой была моя тюремная камера в подвале МИ-6 или, что более вероятно, тихая ликвидация как «предателя при задержании».

За дверью я слышала отрывистые, тихие фразы. Он говорил с кем-то о «грузе в синем Mondeo», о «месте на старом складе в Доклендс», о «вопросе и ответах». Он решал судьбу того агента. Не убивал, я была почти уверена. Варгас не был маньяком. Через несколько минут он вернулся, положив телефон на стол. Мы зашли на кухню. Его лицо было сосредоточенным, но не обеспокоенным. Дело было в работе.

Он поставил чайник. Движения были точными, привычными. Он не спрашивал, хочу ли я чай. Он просто делал.

— Садись, — сказал он, указывая на стул.

Я опустилась на него и вскоре он поставил передо мной большую кружку с тёмным, крепким чаем. Пахло бергамотом и чем-то древесным.

— Это не навсегда, — начал он, садясь напротив. Его взгляд был прямым, деловым. — На неделю. Максимум. За это время я должен сделать две вещи.

Он откинулся на спинку стула, перечислив на пальцах:

— Первое: найти того, кто в МИ-6 отдал конкретный приказ на твой задержание, и «убедить» его отозвать ордер или, на худой конец, переквалифицировать дело из «государственной измены» во что-то менее серьёзное, что позволит тебе исчезнуть снова, но уже легально. Второе: выяснить, кто этот покровитель «Паука» на самом высоком уровне, и надавить на него через другие каналы. У меня есть долги в очень разных местах. Некоторые люди будут должны мне услугу.

Он говорил спокойно, как будто обсуждал план слияния компаний. Но за каждым словом стояла реальная угроза, реальное насилие, реальная опасность.

— Твоё присутствие здесь — не каприз и не... — он запнулся, избегая каких-либо личных коннотаций, — не гостеприимство. Это оперативная необходимость. В этом доме ты в безопасности. Здесь лучшая в городе частная система безопасности. Датчики движения, тепловизоры, глушители связи, бронированные стекла. И, что важнее, — он сделал паузу, — ни один суд в этой стране не выдаст ордер на обыск моего жилища без неопровержимых, выложенных на стол доказательств, которые можно показать адвокатам мирового уровня. А у них этих доказательств нет. Только грязный ордер, выданный по наводке «Паука». Они не рискнут нагрянуть сюда без стопроцентной уверенности.

Он встал.

— Пойдём, покажу, где ты будешь спать.

Он провёл меня по тёмному коридору, мимо закрытых дверей, вверх по широкой лестнице из тёмного дуба. Всё вокруг дышало сдержанной, невыставляемой напоказ роскошью и абсолютной, почти пугающей стерильностью. Ничего лишнего. Ни одной безделушки. Как будто он и не жил здесь вовсе, а только хранил это место как убежище.

Он открыл дверь в комнату на втором этаже. Это была спальня. Большая, просторная, с высоким потолком и огромным окном, сейчас зашторенным плотными портьерами. В центре — широкая кровать с белоснежным бельём. Письменный стол, кресло, пустой шкаф. Ни картин, ни фотографий. Как номер в очень дорогом, безличном отеле.

— Твоя, — сказал он просто. — Ванная — через ту дверь. Всё необходимое есть.

Я стояла на пороге, глядя на эту идеальную, безжизненную комнату. Ирония ситуации давила на грудь. Я сбежала от системы, чтобы обрести какую-то личную жизнь, а оказалась в ещё более стерильной, контролируемой клетке. Безопасной, но клетке.

— У меня нет здесь ничего, — тихо сказала я. — Ни одежды, ни...ничего.

Он кивнул, как будто уже обдумал это.

— Минутку.

Он вышел и вернулся через пару минут. В его руках были сложенная белая хлопковая футболка (явно его, большая, мягкая), белое полотенце и...запечатанная упаковка с новой зубной щеткой. Он положил это на кровать.

— На сегодня хватит. Завтра утром мы поедем к тебе. Быстро и тихо. Возьмём самое необходимое: одежду, документы, если они ещё там и не заминированы, может, пару вещей. Не больше чем на неделю. Больше нам не понадобится. — Он сказал это с такой уверенностью, что почти хотелось поверить.

Он постоял в дверях, глядя на меня. В его глазах не было ни жалости, ни смущения. Была сосредоточенная решимость. Он взял на себя ответственность. Не за женщину(наверное), а за актив. За союзника. За часть своего плана, которая теперь оказалась под прямой угрозой.

— Система включена. Не открывай шторы. Не выходи из комнаты без необходимости. Если что-то сработает или ты услышишь звуки — дверь в специальную команту за зеркалом в ванной. Код — 0412. Моя дата рождения, — он усмехнулся беззвучно, — ирония в том, что они её никогда не угадают. Спокойной ночи, Майя.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Я слышала его шаги, удаляющиеся по коридору.

Я осталась одна в тишине его дома. Я подошла к кровати, коснулась белой футболки. Ткань была мягкой, от неё пахло тем же сандаловым мылом, что и он. Это был единственный след жизни в этой комнате. Её и его.

Я взяла зубную щётку и полотенце и пошла в ванную. Всё было безупречно чисто. Я умылась, переоделась в его футболку. Она была огромной и делалла меня маленькой и уязвимой. Я легла в чужую, слишком большую кровать, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла только свежестью, а не человеком.

Завтра мы поедем в мою квартиру. В ловушку. Он сказал «мы». Он не отправит Нико. Он поедет сам. Потому что теперь это была его операция. Его война. А я...я была его самым ценным и самым проблемным активом, укрытым в самом сердце его крепости. И завтра мы должны были сделать первый шаг, чтобы вырваться из этой паутины, которую сплели моё прошлое и его настоящее.

Я проснулась от странной тишины. Не тишины пустой квартиры, а густой, насыщенной тишиной хорошо изолированного пространства. Лёгкий серый свет пробивался сквозь щели в плотных портьерах. Я лежала в огромной, чужой кровати, укутанная в его белую футболку, которая пахла теперь мной и слегка — сандалом. Волосы, обычно собранные в тугой пучок, рассыпались по подушке волнистым, непослушным хаосом.

Я встала, осторожно выглянула в коридор. Тишина. Я спустилась вниз, следуя запаху кофе и чего-то жарившегося. На кухне стоял он.

Габриэль Варгас. Но не тот, которого я знала. Не в безупречном костюме, не с ледяным, собранным выражением лица. Он стоял у плиты спиной ко мне, в тёмных спортивных шортах и простой серой футболке. Его волосы, обычно безупречно уложенные, были слегка взъерошены, одна тёмная прядь упала на лоб. Он помешивал что-то на сковороде. От него исходила расслабленная, домашняя энергия, которую я не могла даже вообразить. В этом образе он казался...моложе. И опаснее по-другому. Не опасностью контролируемой власти, а скрытой, животной силой, которая сейчас была не на службе, а в состоянии покоя.

Он услышал мои шаги и обернулся. Его лицо было спокойным, утренним. В его серо-стальных глазах не было ни удивления, ни смущения. Был простой взгляд человека, который завтракает.

— Доброе утро, — сказал он, его голос был слегка хрипловатым от сна. — Яйца? С беконом?

— Доброе утро, — выдавила я, чувствуя себя неловко в его огромной футболке и с растрёпанными волосами. Я никогда не позволяла себе появляться перед ним в таком виде. Да и он... — Да, пожалуйста. Спасибо.

— Кофе? — он уже повернулся к кофемашине.

— Я не пью кофе. Чай, если можно.

Он кивнул, без комментариев, и налил мне чашку горячей воды, поставив рядом коробку с чайными пакетиками. Я села за массивный кухонный стол, чувствуя себя ребёнком, забравшимся во взрослое кресло. Он ловко выложил на две тарелки яичницу с хрустящим беконом и подал одну мне, другую поставил напротив. Потом сел сам.

Мы ели молча несколько минут. Еда была простой и неожиданно вкусной. Он ел быстро, но без жадности, его движения были всё такими же экономичными. Я украдкой наблюдала за ним. За тем, как двигаются мышцы его предплечья, когда он подносит вилку ко рту. За мягкой, домашней линией его губ, когда он отпивает кофе. Это было сюрреалистично. Я сидела за завтраком с Габриэлем Варгасом в его собственном доме.

— Почему? — спросила я наконец, отложив вилку.

Он поднял на меня глаза.

— Почему что?

— Почему ты так уверен, что суд не выдаст ордер? У «Паука» есть связи. Он мог подделать доказательства, убедить кого-то...

Он откинулся на спинку стула, его взгляд стал аналитическим, но не холодным.

— Есть два типа влияния, Майя, — сказал он. — То, что у «Паука» — это влияние внутри системы. Он может двигать рычаги, получать санкции, манипулировать протоколами. Но всё это работает внутри установленных правил. Чтобы получить ордер на обыск частной резиденции человека моего...статуса и с моими юридическими ресурсами, нужны не просто намёки или сфабрикованные улики. Нужны показания свидетелей, которые не испарятся под перекрёстным допросом моих адвокатов. Нужны вещественные доказательства, которые можно предъявить судье, не боясь мгновенного контра-иска о клевете. У них этого нет. У них есть только твоё прошлое и ихние подозрения. А подозрения — не основание для вторжения в моё пространство. Здесь, — он сделал широкий жест, охватывающий кухню, дом, — заканчивается их юрисдикция. Здесь начинается моя. И у меня свои правила. И свои способы защиты.

Он говорил не хвастливо. Он констатировал факты. Он создал вокруг себя не просто физическую крепость, а правовую, финансовую, социальную. Он был островом с суверенитетом. И это пугало и восхищало одновременно.

Пока он говорил, я невольно изучала его. Открытую линию сильной шеи. Его губы, формирующие чёткие, уверенные слова. Я видела в нём силу, но теперь это была сила не начальника, а хозяина. Стража. И в этом утреннем свете, за простым завтраком, он казался не дьяволом, с которым я заключила сделку, а...человеком. Опасным, сложным, но человеком.

Его взгляд скользнул по мне и задержался на моём левом плече. Футболка съехала, открыв часть ключицы и шрам.

— Как рана? — спросил он, его голос стал чуть тише.

— Заживает, — ответила я, автоматически поправляя ткань. — Спасибо ещё раз. За швы.

— Не за что, — он отвёл взгляд к своей тарелке, закончил есть. — Через полчаса поедем. За вещами. Быстро, тихо, по протоколу. Потом сразу в офис.

Я удивилась.

— В офис? Вместе? После всего...разве это не будет выглядеть странно? Подозрительно?

Он поднял на меня глаза, и в них промелькнула тень той самой хитрой, циничной улыбки, которую я иногда улавливала.

— Наоборот. Самый лучший способ скрыть факт, что ты прячешь человека у себя дома, — это появиться с ним на публике как ни в чём не бывало. Особенно если за тобой следят. Они будут ждать, что ты исчезнешь. Спрячешься. А ты выходишь на свет, идёшь на работу, делаешь вид, что ничего не произошло. Это сбивает с толку. Заставляет усомниться в своих данных. И к тому же, — он встал, забирая свою тарелку, — у нас с тобой есть работа. Ребекка. «Паук». Ордер. Всё это требует действий, а не сидения в четырёх стенах. Ты нужна мне в офисе. Как мои глаза и уши. И как живое доказательство того, что их попытка меня запугать провалилась.

Он подошёл к раковине и начал мыть посуду. Этот простой, бытовой жест в нём выглядел так же естественно, как управление многомиллионной сделкой. Я смотрела на его спину, на игру мышц под футболкой, чувствуя странную смесь благодарности, тревоги и того самого невысказанного напряжения, которое всегда висело между нами, но сейчас, в этой домашней обстановке, приобрело новые, более тёплые оттенки.

Он вытер руки, повернулся.
— Иди, соберись. Футболку можешь оставить, — он махнул рукой, и в его глазах на секунду промелькнуло что-то вроде лёгкого, почти незаметного смущения, которое он тут же погасил. — Через двадцать минут у ворот.

Я кивнула и пошла наверх, в свою временную комнату, чувствуя на плече, под тканью его футболки, призрачное тепло от его утреннего взгляда. Завтрак закончился. Игра продолжалась. Но правила, кажется, снова изменились. Теперь мы были не просто боссом и сотрудницей на опасном задании. Мы были сообщниками, укрывающимися в одной крепости. И сегодня нам предстояло вместе выйти за её стены, чтобы сражаться с призраками из моего прошлого, которые теперь угрожали и его настоящему.

(тгк: https://t.me/nayacrowe)