Габриэль. Виски и вопросы, Часть 13

Она вошла на кухню бесшумно, как и всё, что она делала, когда не играла роли. Но для меня её шаги уже стали отчётливыми – лёгкий шорох босых ног по полированному полу, едва уловимый звук дыхания. Я стоял у острова, разливая два бокала виски, и не обернулся. Позволил себе эти несколько секунд просто слушать её приближение.

– Присаживайся, – сказал я, наконец поворачиваясь и протягивая ей бокал.

Она взяла его. Пальцы её – длинные, изящные, без лишних украшений, но с той самой силой в сухожилиях, что выдавала тренировки, – обхватили хрусталь. Она была в тёмно-серых спортивных штанах и в футболке. Волосы, ещё влажные от душа, были распущены, несколько тёмных прядей прилипли к шее. Без макияжа, её лицо казалось моложе, уязвимее, но глаза – эти янтарные, всевидящие глаза – горели той же острой, неутомимой ясностью.

Мы сели за кухонный стол, на котором я расставил простые закуски – сыр, виноград, крекеры. Еда была предлогом. Ритуалом. Чем-то, что должно было создать иллюзию нормальности после всего того ада, через который мы только что прошли. Вернее, через который прошла она. А я лишь слушал.

Она отхлебнула виски, не моргнув, и поставила бокал с тихим стуком.

– Твою футболку, – сказала она, глядя не на меня, а на темнеющее за окном стекло пентхауса, – я постираю. И отдам.

Голос её был ровным, но в нём прозвучала какая-то странная формальность, как будто она пыталась восстановить границы, которые всего час назад были размыты до неузнаваемости.

Я откинулся на спинку стула, позволив себе ухмылку – невесёлую, скорее, кривую.

– Оставь её себе, – сказал я. Потом, прежде чем смог остановиться, добавил, глядя на то, как ткань обвисает на её стройном теле: – Тебе идёт. Выглядишь... менее официально.

И уязвимо, – добавил я мысленно. И по-домашнему. И это сводит меня с ума, потому что я не знаю, что с этим делать.

Она метнула на меня быстрый взгляд, в котором мелькнуло что-то – удивление? Смущение? – и снова отвела глаза. Пальцы её обернулись вокруг бокала.

Молчание тянулось, густое, как смола. Оно было заполнено воспоминаниями о вечере: её смех в наушниках, скрип её голоса, когда она говорила «Маркус», отчётливый звук прикосновения его руки к ней. Гнев, холодный и острый, снова кольнул меня под рёбра. Но сейчас он был приглушён усталостью и этим странным, новым ощущением – необходимостью быть рядом. Не как стратегу. Не как боссу. Как...чему-то ещё.

– Координаты, – вдруг сказала она, нарушая тишину. Голос её был тихим, но твёрдым. – В первый мой рабочий день. Тот стикер в папке. Это была проверка, да?

Я посмотрел на неё, изучая её профиль в полумраке кухни. Она смотрела прямо перед собой, но всё её существо было настроено на мой ответ.

– Да, – ответил я просто. – Стандартная для нового человека. Особенно для того, кто пришёл с таким...чистым, слишком чистым досье. Нужно было посмотреть, насколько любопытна, насколько осторожна. Ты открыла папку, но не оставила физических следов. Запомнила координаты, но не побежала их проверять. Профессионально. Именно это я и хотел увидеть.

Она кивнула, как будто это подтвердило какую-то её внутреннюю теорию. Потом повернула ко мне лицо. В её глазах горел новый вопрос, более острый.

– А немец? Шмидт? Его наглость, его руки...это тоже была проверка? Часть плана? Посмотреть, смогу ли я сохранять лицо под таким давлением?

Вопрос повис в воздухе. Воспоминание о том упитанном, наглом хаме, о его пальцах на её талии, о его пьяном дыхании, ударило по мне с новой силой. Не холодной яростью, а чем-то более жгучим, более личным. Я отставил бокал, чувствуя, как мои пальцы инстинктивно сжимаются.

– Нет, – прорычал я, и мой голос прозвучал грубее, чем я планировал. – Это не было проверкой. Это была моя ошибка. Я знал, что он скотина. Знал его репутацию. Но сделка была важной, каналы – чистыми. Я думал...я думал, что смогу контролировать ситуацию. Что достаточно будет моего присутствия, чтобы он не переходил границы. – Я сделал глоток виски, пытаясь смыть со рта вкус собственной глупости и того ядовитого бессилия, которое я чувствовал, наблюдая со стороны. – Я ошибся. И когда он коснулся тебя... – я замолчал, понимая, что говорю слишком много, но уже не в силах остановиться, – ...я разорвал все контракты с ним. Любые, даже потенциальные. Никто в моём кругу больше не будет иметь с ним дела. Он потерял больше, чем просто сделку на десять миллионов.

Я посмотрел на неё, ожидая увидеть в её глазах удовлетворение или, может быть, удивление от такой радикальной меры. Но она просто смотрела на меня, её выражение было непроницаемым. Потом её губы дрогнули в чём-то, что было далеко от улыбки.

– Жестоко, – произнесла она. – И расточительно. С финансовой точки зрения.

– С финансовой точки зрения, – парировал я, глядя ей прямо в глаза, – ты стоишь для меня гораздо больше, чем любые его каналы. Так что это была не жестокость. Это была инвестиция.

Она замерла, и я увидел, как в её янтарных глазах что-то вспыхнуло и погасло – всплеск какого-то непонятного чувства, быстро задавленного привычным самоконтролем. Она опустила взгляд на свой бокал, вращая его в пальцах.

Тишина снова опустилась на нас, но теперь она была другого качества – не неловкая, а насыщенная. Мы оба понимали, что перешли какую-то черту в этом разговоре. Говорили о вещах, которые лежали далеко за пределами нашей «сделки».

И именно это понимание подтолкнуло меня задать вопрос, который вертелся у меня на языке долгое время. Вопрос, который был чисто личным, эгоистичным и от этого ещё более необходимым.

– А твой напарник? Дэн? – спросил я, и мой голос прозвучал непривычно для меня самого – не как допрос, а скорее как...поиск. – В каких вы были отношениях?

Она вздрогнула, как от щелчка. Глаза её широко раскрылись, потом мгновенно сузились, сканируя моё лицо в поисках подвоха, скрытого смысла. Она откинулась на спинку стула, создавая дистанцию.

– Зачем тебе это знать? – её голос стал ледяным, острым. – Это часть досье? Или тебе просто интересно, сплю ли я со своими напарниками?

Последняя фраза была выброшена как обвинение, но в нём слышалась и горькая, едкая ирония. Она защищалась. Жестоко и эффективно.

– Мне интересно, – сказал я спокойно, не поддаваясь на провокацию, – потому что ты до сих пор ищешь его убийцу. Потому что его смерть сломала тебя настолько, что ты сбежала от всей своей жизни. Потому что, когда ты говоришь о нём, в твоём голосе звучит нечто...большее, чем просто чувство вины выжившего. Мне нужно понимать, что двигает тобой, Майя. Не как активом. А как человеком, с которым я теперь связан гораздо глубже, чем предполагал.

Она слушала, не двигаясь, её лицо было каменной маской. Потом, медленно, на её губах появилась странная, кривая улыбка. Невесёлая. Почти злая.

– Он был любовью всей моей жизни, – произнесла она с преувеличенной, театральной пафосностью. – Моим светом во тьме. Мы планировали уйти со службы, купить домик у моря, завести двух собак и трёх детей. Его смерть разорвала мне сердце навсегда. Удовлетворён?

Она смотрела на меня вызовом, её глаза блестели от ярости и какой-то странной, отчаянной бравады. Она проверяла меня. Проверяла, куплюсь ли я на эту дешёвую мелодраму, сорвусь ли, покажу ли слабину.

Я не двинулся. Просто смотрел на неё, позволяя её словам повиснуть и рассыпаться в тишине кухни. Потом я медленно покачал головой.

– Нет, – сказал я тихо. – Не удовлетворён. Потому что это ложь. И ты плохо лжёшь, когда дело касается чего-то по-настоящему важного.

Её улыбка сползла с лица, оставив после себя лишь усталую, обнажённую правду. Она опустила взгляд, её пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели.

– Он был моим напарником, – сказала она наконец, и её голос был теперь плоским, лишённым всяких эмоций, как отчёт. – Моим другом. Единственным человеком в том аду, которому я могла доверять на все сто. Мы прикрывали друг другу спину шесть лет. Он знал,что я не пью кофе. Я знала, какую музыку он ненавидит. Он был...частью системы, которая была моим домом. И когда его не стало, дом рухнул. И я осталась одна под обломками. Всё.

Она подняла на меня глаза, и в них не было уже ни ярости, ни бравады. Была лишь глубокая, неизлечимая усталость и тоска. И что-то ещё...благодарность за то, что я не купился на её спектакль. За то, что я потребовал правду, как неприятную и неудобную она ни была.

– «Всё», – повторил я её слово, чувствуя, как что-то тяжёлое и тёмное отпускает меня внутри. Ревность? Нет, не совсем. Скорее, страх – страх перед призраком, который имел над ней такую власть. Но теперь этот призрак обрёл форму. Он был не возлюбленным, а другом. Союзником. Тем, кем, возможно, я для неё никогда не смогу стать, но кем, возможно, мне и не нужно быть. Достаточно быть тем, кто здесь и сейчас. Тем, кто слушает.

– Спасибо, – сказал я просто.

Она фыркнула, отхлебнула виски.

– За что? За то, что не оправдала твоих худших подозрений?

– За то, что сказала правду, – поправил я. – Это дорогого стоит. Особенно в нашем мире.

Мы допили виски в тишине, но теперь это молчание было другого качества. Оно не разъединяло, а, как ни парадоксально, связывало. Мы сидели в полумраке кухни моего стерильного, бездушного пентхауса – убийца, шпион, отмыватель денег и сбежавшая аналитик с разбитым сердцем. У нас не было прошлого, достойного ностальгии. Не было будущего, которое можно было бы планировать. Но было настоящее – тяжёлое, опасное, грязное настоящее, в котором мы, кажется, нашли в друг друге не просто союзника по оружию, а того, кто способен вынести правду. Всю правду. Как бы горька она ни была.

— Тот вечер, — начала она, и голос её был тише, лишённым прежней колкости. — В клубе «Лабиринт». Когда ты встретился с Андерсом и вернулся с... платком.

Она сделала паузу, давая мне вспомнить. Как будто я мог это забыть. Запах крови на льняной ткани, её бледное лицо в свете салонных фар, когда я положил этот окровавленный квадрат ей на колени. «Утилизируйте. Без вопросов».

— В платке была флешка, — продолжила она. — На ней была запись. Голос Дэна. Говорил, что операция «Глубокое синее» была чистой, что предатель выше. Провокация. Ловушка. Ты знал? Знаешь, что там было? И как это вообще связано? Андерс, флешка, голос моего мёртвого напарника...это одна паутина или несколько разных?

Вопросы вылетали один за другим, отточенные, как лезвия. Это была не эмоциональная вспышка. Это был запрос данных. Она пыталась собрать разрозненные куски головоломки, и я был её единственным источником. Доверие, просочившееся между нами минуту назад, подвергалось проверке. Сейчас, здесь.

Я медленно отставил свой пустой бокал, давая себе время собраться с мыслями. Правда была сложной. И опасной.

— Встреча с Андерсом, — начал я, выбирая слова, — была деловой. У него были...проблемы с логистикой. Проблемы, которые требовали моего личного вмешательства и гарантий. Встреча была напряжённой. Он пытался давить, шантажировать, ссылаясь на свои связи. В том числе и в МИ-6. — Я посмотрел на неё, давая этой информации усвоиться. — Я догадывался, что он имеет какие-то отголоски контактов с твоим бывшим ведомством. Возможно, через Кроу. Возможно, через других. Но я не знал о флешке. Честно.

Последнее слово я произнёс с особой весомостью. В нашем мире «честно» было редкой и дорогой валютой.

— Он передал тебе платок? — её брови сдвинулись в аналитической гримасе.

— Нет. Платок был мой. — Я увидел, как в её глазах вспыхивает новая волна вопросов, и поспешил добавить: — Это был элемент...реквизита. Чтобы сделать наше расставание более убедительным для возможных наблюдателей. Чтобы выглядело так, будто между нами произошёл неприятный инцидент с применением силы, и сотрудничество закончено. Кровь была не его. Бычья. Из специального пакета. Старый трюк.

Она слушала, не мигая, её мозг, несомненно, перемалывал новую информацию, сверяя её с тем, что она знала. Потом её губы дрогнули.

— Так ты...не убил его?

Вопрос прозвучал не с ужасом или осуждением, а с холодным, практичным любопытством. Ей нужны были факты.

Уголок моего рта непроизвольно дёрнулся. Ситуация была настолько абсурдной и мрачной, что могла бы сойти за чёрную комедию.

— Нет, Майя, я не убил Маркуса Андерса в тот вечер в «Лабиринте», — сказал я, и в моём голосе неожиданно для меня самого прозвучала лёгкая, сухая насмешка. — Хотя, должен признаться, желание возникло. Он был мерзким типом. Но он был слишком полезен как канал, чтобы его просто так ликвидировать. Особенно в своём же клубе. Это было бы...непрофессионально.

Я наблюдал, как по её лицу проходит целая гамма эмоций: облегчение (от чего? от того, что я не убийца? Или от того, что картина проясняется?), разочарование (возможно, она уже строила теории куда сложнее), и наконец – та самая острая, аналитическая ясность.

— Значит, флешку подложил кто-то другой, — заключила она, больше говоря сама с собой, чем со мной. — Кто-то, кто знал о встрече. Кто-то, кто следил за мной. Или за тобой. И кто знал про Дэна. Кроу. Или «Паук». Или...

— Или кто-то, кто хотел стравить нас друг с другом, — закончил я её мысль. — Или вывести тебя на чистую воду. Или просто посеять хаос. Это паутина, Майя. И мы оба в ней запутались. Андерс был лишь одной из ниток. Но флешка...это было послание. Тебе. И я сожалею, что непреднаменно стал его курьером.

Она кивнула, наконец отрывая от меня взгляд и снова глядя в темноту за окном. Плечи её, которые были напряжены всё это время, слегка опустились. Не с облегчением, а скорее с принятием. Принятием того, что мир, в который она попала, ещё более сложен и переплетён, чем она думала. И что я, её новый «партнёр», не был всемогущим кукловодом. Я был таким же игроком, таким же мишенью в этой игре.

— Его платок...с монограммой «А»... — она снова посмотрела на меня, и теперь в её глазах читался чистый, почти детский интерес. — Откуда он у тебя был? Ты что, носишь с собой запасные окровавленные платки с монограммами возможных контрагентов?

На этот раз я позволил себе короткий, низкий смешок. Абсурдность ситуации окончательно перевешивала её мрачность.

— У меня есть...коллекция, — сказал я, сдерживая улыбку, но позволяя ей звучать в голосе. — Не такая, как у Тейлора. Более специфическая. Разные личные вещи, документы, образцы почерка, ДНК по необходимости...на случай, если нужно быстро создать легенду или оказать давление. Платок Андерса я приобрёл через третьи руки за месяц до встречи. На всякий случай. Как видишь, пригодился.

Она покачала головой, и на её губах тоже появилась тень улыбки – усталой, но настоящей.

— Боже. У тебя есть коллекция платков. Это либо гениально, либо психопатично.

— В нашем деле грань очень тонка, — парировал я, наливая себе ещё немного виски, уже без всякой цели, просто для ритуала. — Предлагаю считать это гениальной предусмотрительностью. Особенно учитывая, что это помогло нам убедительно поссориться в глазах наблюдателей и, как ни странно, сблизиться здесь.

Она не ответила на этот намёк. Просто смотрела на меня, и в её взгляде было что-то новое. Не оценка угрозы. Не расчёт. А...изучение. Как будто она видела меня впервые. Не Габриэля Варгаса, холодного стратега и логиста невозможного. А просто мужчину. Со своей странной коллекцией, своими ошибками, своей яростью и своей...усталостью.

Этот взгляд был для меня непривычен и от этого ещё более ценный. Женщины, с которыми я имел дело, смотрели на меня иначе. Их взгляды были полны расчёта (что они могут получить), страха (что я могу сделать) или плохо скрываемого желания, основанного на мифе о власти и опасности. Они флиртовали, пытались казаться хрупкими, играли в игры, правила которых были скучны и предсказуемы. Их хотелось только оттолкнуть, оставить за дверью своего личного пространства, которое давно превратилось в крепость.

Майя была другой. Она не пыталась казаться. Она была. Сильной. Опасной. Умной до мозга костей. Она не ждала, что её защитят – она сама могла свернуть шею любому, кто посмеет подойти слишком близко. И в этом была её притягательность. За ней хотелось наблюдать. Не как за украшением или трофеем, а как за стихией. За её длинными ногами в тех чёрных каблуках, которые отстукивали по паркету моего офиса чёткий, уверенный ритм. За её безупречным, подчёркивающим каждую линию стилем, который был не вызовом, а констатацией факта её силы. За её умом, который работал быстрее большинства компьютеров. И, да, чёрт возьми, за этими её тёмными, густыми волосами, которые она то сковывала в тугой пучок, то распускала волнами по плечам, и которые пахли теперь не дорогими салонными средствами, а простым шампунем и...чем-то, что было просто её.

Она расслаблялась. Прямо сейчас, здесь, с босыми ногами, она позволяла стене между нами становиться чуть тоньше. И я ловил себя на том, что не хочу это останавливать. Что этот редкий момент уязвимости и странной, неловкой близости ценнее любой интриги или стратегической победы.

— Завтра, — сказала она наконец, прерывая мои мысли, — нужно будет подключить к ноутбуку специалиста. Безопасного. Того, кто не задаст лишних вопросов.

Я кивнул, возвращаясь в реальность. Деловая часть. Партнёрство.

— У меня есть человек. Лучший в своём деле. Он работает только за крипту и абсолютную анонимность. Он уже предупреждён. Завтра утром он будет здесь.

— Хорошо, — она отхлебнула последний глоток виски и поставила бокал в раковину. Потом повернулась ко мне. — Тогда я пойду. Попытаюсь поспать.

Она прошла мимо меня к двери. И снова остановилась.

— Габриэль.

— Да?

— Спасибо. За...ответы. И за виски.

В её голосе не было пафоса. Была простая констатация. И что-то ещё, что заставляло моё сердце биться чуть чаще.

— Не за что, партнёр, — ответил я, и это слово теперь звучало для меня по-новому.

Она кивнула и вышла, закрыв за собой дверь в её комнату негромко, но чётко.

Я остался один в тишине кухни, с полупустой бутылкой виски и эхом нашего разговора. На столе лежали две недоеденные виноградины и смятая салфетка. Следы присутствия другого человека. В моём пространстве. В моей крепости.

И вместо привычного раздражения или желания стереть эти следы, я чувствовал странное, непривычное спокойствие. Она была здесь. Не как гость, не как временный актив. Как партнёр. Как та самая сила природы, которую я пригласил в свой дом, прекрасно понимая, что она может снести всё к чёртовой матери. Но зная также, что другого выхода у нас нет. И, возможно, не желая другого выхода.

Я потушил свет на кухне и прошёл в свой кабинет. Завтра нас ждала битва с данными на ноутбуке Тейлора. Новая паутина, которую предстояло распутать. Но сегодня...сегодня было перемирие. И в этом перемирии, среди вопросов о флешках и окровавленных платках, мы сделали шаг. Не вперёд к какой-то цели, а внутрь. К пониманию того, кто мы есть на самом деле. И, возможно, это был самый опасный и важный шаг из всех.

Я взглянул на закрытую дверь её комнаты, за которой теперь царила тишина, и впервые за много лет почувствовал не тяжесть одиночества в этих стенах, а странное, тревожное ожидание. Ожидание завтрашнего дня. Ожидание продолжения.

Утро началось с обмана чувств. Я вышел из своей спальни в сторону кухни, по привычке ожидая тишины, нарушаемой лишь гулом холодильника и далёким шумом города за стеклом. Вместо этого меня встретили запахи — кофе, поджаренного хлеба, чего-то ещё, сладковатого, может, ягод. И звуки — лёгкий стук посуды, шипение на сковороде, тихое покашливание.

Я замер в дверном проёме. Картина, развернувшаяся на моей обычно стерильной кухне, была настолько чужеродной, что мозг на секунду отказался её обрабатывать. Майя стояла у плиты, спиной ко мне, в тех же спортивных штанах и футболке. Её волосы были собраны в высокий, небрежный хвост, открывая шею. Она что-то помешивала на сковороде, одной рукой придерживая полотенце. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь панорамные окна, отливал золотом на её обнажённом плече и в прядях тёмных волос.

Что-то внутри ёкнуло — не раздражение, а нечто гораздо более глупое и неподконтрольное. Некая смесь удивления, растерянности и...тепла. Я не привык просыпаться и видеть в своём пространстве жизнь. Тем более такую — простую, бытовую, безоружную. Я привык к тишине и порядку, к тому, что моё утро начинается с чашки чёрного кофе, приготовленной мной же, и холодного анализа новостей на планшете. Это было вторжение. Но вторжение, от которого почему-то не хотелось защищаться.

Она обернулась, почувствовав мой взгляд. Её лицо было без макияжа, под глазами лёгкие тени недосыпа, но глаза — всё те же острые, янтарные — смотрели ясно.

— Я не знала, что ты любишь на завтрак, — сказала она просто, как будто объясняя своё присутствие у плиты. — Сделала яичницу. И кофе. Если не хочешь — выброшу.

«Выброшу». Сказала так, будто речь шла о проваленном отчёте, а не о еде. В этом был весь её стиль — прагматичный, без сантиментов.

— Яичница подойдёт, — ответил я, голос мой прозвучал слегка хрипло от недавнего пробуждения. Я прошёл к острову, сел на высокий стул, наблюдая, как она ловко снимает сковороду с огня и выкладывает еду на две тарелки. Движения её были экономичными, точными, как и всё, что она делала. — Я не ожидал...сервиса.

Она фыркнула, поставив передо мной тарелку и кружку с кофе.

— Не сервис. Стратегическое обеспечение работоспособности партнёра. На голодный желудок взламывать ноутбуки неэффективно.

Я не смог сдержать лёгкую усмешку. Она всегда находила логичное, неуязвимое обоснование. Даже для готовки завтрака.

Мы ели молча. Кофе был крепким и правильным. Яичница — не пережаренной. Это было неожиданно приятно. Слишком приятно. И тут же, как холодный душ, пришла мысль: это ненадолго. Через неделю, когда эта история с «Пауком» и ноутбуком Тейлора разрешится, всё это закончится. Она уйдёт. К своей правде, к своей мести, к своей жизни, которую я не могу ей предложить. Эта кухня снова станет тихой и стерильной.

Я резко отпил кофе, почти обжигаясь, и отогнал мысли прочь. Не время. Не сейчас. Сейчас — работа.

После завтрака мы приехали в офис. Я вызвал своего специалиста — призрака в цифровом мире по имени Лекс. Он пришёл, незримый, через защищённые каналы, и начал свою работу с ноутбуком Тейлора, подключённым к изолированной системе.

Я ушёл за свой стол, оставив Майю наблюдать за процессом. Но я не закрывал дверь. И весь день работа подчинялась странному, новому ритму. Помимо привычных звуков — тихого гула компьютеров, звонков, моих собственных шагов по ковру — были другие. Лёгкий стук её клавиатуры в соседнем помещении. Её шаги, когда она выходила за кофе (она принесла и мне чашку, без слов, просто поставив на край стола). Сдержанный, деловой голос, когда она говорила с Лексом через защищённый чат. Эти звуки не раздражали. Они...заполняли пространство. Делали холодную эффективность офиса чуть более осязаемой, живой. Мне нравилось знать, что она там. Что мы работаем над одним делом. Партнёры.

Так прошло несколько часов. Мы были погружены в работу, тишина была продуктивной, почти мирной.

И эту мирность взорвал вой сирены.

Не просто сигнализация — вой системы экстренного оповещения уровня «Альфа», которую я установил после Цюриха. Резкий, пронзительный, режущий мозг. Одновременно планшет на моём столе вспыхнул красным: «НАРУШЕНИЕ ПЕРИМЕТРА. СЕРВЕРНАЯ. УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: КРИТИЧЕСКИЙ».

Не грабители. Грабители не суются в серверную на 15-м этаже офиса с репутацией легального фонда. Это был целенаправленный удар.

Я сорвался с места, одной рукой уже выхватывая из ящика стола пистолет. В дверях столкнулся с Майей. Её лицо было бледным, но глаза горели холодным, мгновенно включившимся расчётом. В её руке был её Glock 26. Тот, что дал ей я после нашей ночи в Цюрихе...

— Серверная, — коротко бросил я. — Не грабёж. Диверсия.

— Данные, — так же коротко откликнулась она, уже соображая на два шага вперёд. — Нужно запустить «Пепел».

«Пепел» — протокол немедленного криптографического самоуничтожения второстепенных, но компрометирующих данных на серверах. То, что может быть использовано против нас в суде, но не является критичным для текущих операций. Главное ядро защищено иначе, но ему тоже потребуется время на полную изоляцию.

— Кабинет. Терминал под моим столом, жёлтый разъём. Пароль — «Северное сияние-два». Запускай. Я и Нико займёмся гостями.

Она кивнула и рванула обратно в кабинет, а я направился к лифтам, по пути на ходу связываясь с Нико по рации. Его голос был спокоен, как всегда: «Двое на этаже. Один у серверной, второй, кажется, внутри. Вооружены для подавления электроники. Идут целенаправленно».

Когда я выбежал в коридор open-space, там уже была паника. Софи и Эмма в ужасе прижались под столами, Ребекка стояла бледная как смерть у своего аквариума, но её глаза метались не от страха, а от ярости и какого-то странного, лихорадочного расчёта. «Паук» давил? Или это были люди конкурентов, решивших воспользоваться моментом?

Нико уже был у серверной. Дверь была взломана — не грубо, а профессионально, с помощью отмычек и, вероятно, кода, добытого заранее. Из-за неё доносились приглушённые звуки возни, гудение оборудования и резкие, отрывистые команды на незнакомом языке.

Мы вошли без предупреждения. Сцена внутри была сюрреалистичной: два человека в чёрной тактической одежде без опознавательных знаков. Один копошился у главного серверного стойка, подсоединяя какие-то устройства. Второй стоял на страже с компактным автоматом. Увидев нас, он не стал разговаривать. Поднял оружие.

Последующие секунды слились в калейдоскоп резких движений, приглушённых выстрелов с глушителями и коротких, хриплых стонов. Нико работал с безжалостной, шокирующей эффективностью. Я прикрывал его, двигаясь вдоль стоек, мои выстрелы били точно по конечностям, чтобы сохранить хотя бы одного для вопросов. Охранник упал, хватаясь за простреленное плечо. Тот, что был у серверов, обернулся, и в его руке мелькнул не пистолет, а увесистая монтировка.

И в этот момент в дверях появилась Майя.

— «Пепел» активирован, 60 секунд до... — она начала докладывать, но её взгляд упал на раненого, но ещё опасного хакера с монтировкой. Тот, увидев её, а главное — увидев в её руках ноутбук в защищённом кейсе (это был наш дубликат, но он этого не знал), совершил роковую ошибку. Вместо того чтобы броситься к нам или к серверам, он с рычанием рванулся к ней. Видимо, решил, что в кейсе то, за чем он пришёл — данные Тейлора.

— Майя, назад! — выкрикнул я, но было поздно.

Она попыталась уклониться, отпрыгнуть, одним движением освободив одну руку для удара. Но пространство было тесным, а он — быстрым и отчаянным. Монтировка, предназначенная для разбивания железа, описала короткую дугу и обрушилась ей на голову. Не плашмя, а ребром.

Раздался глухой, кошмарный стук.

Она не вскрикнула. Просто глаза её на миг потеряли фокус, всё тело обмякло, и она рухнула на пол как подкошенная. Кейс с ноутбуком вывалился из её ослабевших пальцев и с грохотом откатился в сторону.

В мире наступила абсолютная тишина. Даже вой сирен куда-то отступил, превратившись в фоновый гул. Я видел только её неподвижное тело на холодном бетонном полу серверной и тёмную, быстро расплывающуюся полосу на её волосах.

Что-то внутри меня лопнуло. Не гнев. Не ярость. Нечто более древнее и страшное. Холодная, абсолютная пустота, которая в одно мгновение заполнилась белым, немым пламенем.

Хакер, опомнившись, потянулся было к кейсу. Он даже не посмотрел на неё, на то, что сделал. Его интересовали только данные.

Он не успел до них дотронуться.

Мой пистолет был уже направлен на него. Не на руку, не на ногу. Прямо в центр массы. Его взгляд встретился с моим, и в его глазах я увидел осознание. Осознание того, что он только что пересёк единственную черту, которую нельзя было пересекать.

Я не сказал ни слова. Не было необходимости. Всё было уже решено в тот момент, когда монтировка коснулась её кожи.

Выстрел прозвучал громко даже с глушителем в замкнутом пространстве. Одно чёткое, не оставляющее вопросов движение.

Он отлетел к стойке и замер, больше не представляя угрозы никому и никогда.

— Габриэль! — резкий голос Нико вернул меня в реальность. Он уже связывал раненого охранника. — Полиция и скорая через пять. Её нужно вывезти отсюда. Сейчас.

Я кивнул, машинально. Всё внутри было ледяным и пустым. Я подошёл к ней, опустился на колени. Дыхание поверхностное. Я снял свой пистджак, свернул его и осторожно подложил под её голову, стараясь не двигать сильно голову.

Я взял ее на руки, вынес её через служебный выход, минуя open-space, где уже слышались голоса полиции. Ребекка смотрела нам с Нико вслед, и в её взгляде я прочитал не страх, а что-то вроде... удовлетворённого ужаса.

Час спустя мы были в пентхаусе. Она лежала на широком кожаном диване в гостиной, подложив под голову подушки. Врачи сделали все необходимо. Сотрясение было неизбежным, но череп не повреждён. Она была бледна, дыхание ровное, но глубокое, как в коме.

Я сидел рядом на полу, спиной к дивану, пистолет лежал на столике в пределах досягаемости. Я смотрел в окно, не видя ничего. В ушах всё ещё стоял тот стук. И видел её падающее тело.

Нико доложил по рации: налётчики — наёмные хакеры с восточноевропейскими корнями, но заказчик, как всегда, скрыт. Раненый в полиции не продержится и суток. Офис будет отдан полиции для имитации расследования, все компрометирующие данные уже стёрты «Пеплом». Внешне это будет выглядеть как дерзкое, но неудачное ограбление.

Я всё кивал, не вникая. Меня интересовало только одно.

Она зашевелилась ближе к вечеру. Сначала тихий стон, потом попытка повернуть голову, сморщившись от боли. Я встал и сел на край дивана, чтобы быть в её поле зрения, когда она откроет глаза.

Она открыла их медленно, поморщившись от света. Янтарные радужки были мутными, дезориентированными, но сознание в них присутствовало. Она попыталась сфокусироваться на моём лице.

— Всё...— её голос был хриплым шёпотом. — Данные? «Пепел»?

— «Пепел» сработал. Данные, которые могли нас скомпрометировать, уничтожены, — ответил я, мой собственный голос прозвучал непривычно для меня — плоским, безжизненным. — Ноутбук Тейлора цел. Лекс продолжил работу удалённо. Мы получили то, что хотели.

Она кивнула, точнее, сделала едва уловимое движение головой, и снова сморщилась.

— Налётчики? — прошептала она.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Во мне не было ни жалости, ни сожалений. Только холодный, неоспоримый факт.

— Он мёртв, — сказал я. — Тот, кто ударил тебя. Остальные в руках полиции. Ненадолго.

Она промолчала, переваривая. Не спросила «почему». Не спросила «зачем». Она понимала законы нашего мира лучше многих.

Потом она попыталась приподнять руку — ту, что лежала поверх одеяла. Я накрыл её своей ладонью. Её пальцы были холодными. Я сжал их, пытаясь передать хоть какое-то тепло.

— Они ударили по тому, что моё, — произнёс я тихо, глядя на наши соединённые руки, а потом снова поднял взгляд на её бледное лицо. — Это была их последняя ошибка. Никто больше не причинит тебе вреда, Майя. Пока я дышу.

Это не было романтической клятвой. Это был приговор. Закон, высеченный на камне после сегодняшнего дня. Граница, которую я обозначил для всего внешнего мира и, что важнее, для самого себя.

Она смотрела на меня, и в её мутных глазах медленно проступало понимание. Не страх, не благодарность. Признание. Признание того, что игра изменилась. Что наша «сделка» и «партнёрство» только что прошли через огонь и кровь. И что я, Габриэль Варгас, циник и стратег, только что совершил самый иррациональный, самый личный поступок в своей жизни. Ради неё.

Она слабо сжала мои пальцы в ответ. Века её снова сомкнулись, но теперь уже не в беспамятстве, а в усталом, тяжёлом сне. Сне, в котором она была в безопасности. Потому что я был здесь. И ничто и никто не могло это изменить.

Я так и просидел рядом, держа её руку в своей, пока за окном день окончательно не сменился ночью. И понимал, что с этого момента всё будет иначе. Для неё. И для меня. Цена была высока. Но альтернативы — не существовало.

(тгк: https://t.me/nayacrowe)