Глава 22
Когда что-то вредно для организма, примерно понимаешь это ещё до того, как начнёшь, или сразу после. Слово «понимаешь» — абстрактное, но, наверное, в нас сохранились навыки выживания наших предков, которые передавались в генах из поколения в поколение. Конечно, эпоха охоты и собирательства давно прошла, но разве трансжиры и сахар не вызывают разные болезни взрослых, а их осложнения не угрожают человечеству?
Думаю, это человеческие гены, смешанные с генами инопланетян, которым предстояло заново обосноваться на Земле, посылают сигналы — инстинкты выживания людей и разнообразные инстинкты выживания инопланетян.
Открыв глаза в темноте, Нукс смотрел полуприкрытыми глазами в потолок и размышлял. Причиной его размышлений были Оуэны, лежавшие по бокам.
Всё из-за Оуэна.
Нукс потёр лоб тыльной стороной ладони. Тихо простонав, он перевернулся. Хотелось повернуться на другой бок, но не получалось. Когда он только открыл глаза, то лежал на боку. Лежавший справа Оуэн придвинулся в той же позе сзади и заелозил бёдрами — от этого он и проснулся.
Оуэн двигался во сне? Веки у него были плотно сжаты. Нукс подумывал разбудить его ударом кулака, но слишком устал и обмяк.
Он, наверное, думал, что мы продолжаем.
Нукс остался в той же позе, боясь, что если повернётся, они начнут снова. Тем временем он оттолкнул локтем прилипшего Оуэна.
— Эх, блин.
Оуэн вреден. И причина, по которой он во всём винит Оуэна, тоже в этом.
И отношения со Старшим, и вся моя нынешняя жизнь.
Он знал, что это вредно, но не мог остановиться. Не только потому, что сам не мог, но и потому, что теперь, казалось, и не хотел. Слишком сладко.
И деньги тоже.
Оуэн говорил, что течёт от одного прикосновения, но Нукс чувствовал иначе. Иногда во время акта Оуэн кончал очень сильно. Может, «сильно» — смешное слово, но Нуксу казалось именно так. Член Оуэна становился ненормально толстым и твёрдым, и щупальца вырастали до самой головки, крепко сжимая всё внутри и снаружи.
В такие моменты Нуксу казалось, будто все клетки его тела втягиваются внутрь. В голове белело, перед глазами темнело, и он не мог разобрать, кричит он или нет, но вместе с тем переживал долгий оргазм. В остальное время дыхание тоже перехватывало, но особенно сильно — тогда.
Каждый раз он думал, что больше никогда не притронется к этому вредному занятию. Но вот проблема. Если это сигнал, основанный на инстинктах выживания, почему же потом, когда вспоминаешь, кажется, что в этом было что-то хорошее? Кто подделал сигнал «абсолютно нельзя»? Кто же преступник?