пролог

Ты заперта в прицеле моего огня,
Беги, пока в легких остался дым.
Весь мир сгорит, если ты предашь меня,
Я буду богом твоим... и кошмаром твоим

Crossfire" — Stephen

Лес казался живым существом, которое решило меня сожрать. Не просто поглотить — именно сожрать, медленно и методично, смакуя каждый мой вдох, каждую каплю пота и крови. Ветки хлестали по лицу с яростью плети, оставляя глубокие саднящие полосы, из которых сочилась горячая кровь, смешиваясь с дождем. Кожа горела, словно её полосовали раскаленными лезвиями, но я не чувствовала боли — только обжигающий холод, который проникал в кости, и металлический привкус страха во рту, густой, как кровь от прикушенного языка.

Легкие горели, будто в них залили расплавленный свинец. Каждый вдох давался с хрипом и кашлем, сердце колотилось где-то в самом горле, мешая кричать. Не то чтобы крик помог. Здесь, в этой чертовой глуши, меня никто не услышит. Только он. И именно этого я боялась больше всего — его рук, его голоса, его безжалостной точности в наказании.

Я знала: если я остановлюсь хотя бы на секунду, он настигнет. А если он меня настигнет... Я больше никогда не увижу дневного света. Никогда не почувствую солнце на коже без воспоминаний о том, как он выжигал на ней свои метки.

— Пожалуйста... только не сейчас, — прошептала я в пустоту, но голос сорвался на жалкий всхлип, прерывистый от рыданий.

Кому я молилась? Богу? Вселенной? Самой себе? Неважно. Никто не отвечал. Никто никогда не отвечал, когда он решал, что я заслужила урок.

Ноги скользили по размокшей хвое и листве, каждый шаг грозил стать последним. Грязь была повсюду: под ногтями, въевшаяся так глубоко, что ногти кровоточили от попыток цепляться за землю. На моей одежде — рваной футболке, которая когда-то была белой, теперь пропитанной кровью и грязью. В моих мыслях. Грязь заполнила даже мой разум, превратив его в месиво из отчаяния и животного инстинкта выживания.

И тут земля буквально ушла из-под ног.

Резкий толчок. Всплеск холодной жижи. Гравитация потащила меня вниз, и я полетела, впечатываясь лицом в мокрую грязь с таким хлюпаньем, от которого меня вырвало желчью. Боль пронзила ребра — кажется, одно треснуло при ударе.

Я зарычала. Это был не крик боли, а стон абсолютного, черного бессилия. Звук, который издает загнанный в угол зверь, понимающий, что выхода нет. Я попыталась подняться, оттолкнуться, встать на ноги, но ладони просто глубже уходили в чавкающее месиво, а сломанное ребро отозвалось острой вспышкой агонии. Земля не отпускала. Она держала меня, как соучастница. Грязь забилась в рот, в нос, смешиваясь со слезами, кровью и дождевой водой. Мои силы иссякли. Я была словно сломанная кукла, которую бросили в сточную канаву и забыли — с вывихнутым плечом и свежими синяками.

Может, так и надо? Может, стоит просто лечь здесь, в этой гребаной луже, и позволить лесу поглотить меня? Исчезнуть. Раствориться. Перестать быть, пока он не начал снова.

А потом всё стихло.

Даже дождь будто стал бить тише, уступая место ему. Природа притихла, словно замерла в ожидании. В ожидании его.

Хруст.

Всего одна ветка неподалеку. Но для меня этот звук прозвучал как выстрел в упор. Я замерла, вжимаясь в землю всем телом, надеясь стать невидимкой, слиться с этим лесом, исчезнуть. Сердце билось так громко, что я была уверена — он слышит его. Слышит, как оно колотится в панике, выдавая меня.

— Где же ты, моя Незабудка?

Его голос разрезал тишину, как лезвие скальпеля. Чисто. Точно. Без лишних эмоций. Но я знала этот тон — он предвещал боль, точную и выверенную.

Он не кричал. В его тоне не было ярости, не было даже раздражения. Только ледяное, расчетливое спокойствие человека, который точно знает, что его добыча загнана в угол. Хищник, играющий с жертвой перед последним броском, наслаждаясь её трепетом.

Незабудка.

Он называл меня так из-за того, как я дрожала под его пальцами — тонкая, натянутая до предела струна, готовящаяся лопнуть. Потому что незабудки хрупкие. Потому что они вянут при первом же холоде. Потому что он мог раздавить меня одним движением — сломать кости, оставить следы на коже, — и мы оба это знали.

— Выходи, Элания.

Моё настоящее имя прозвучало как приговор, как начало новой сессии боли.

— Ты ведь знаешь, что я не люблю хаос. Твоё бегство — это ошибка. А я ненавижу ошибки. Они требуют исправления.

Каждое слово падало, как капля яда. Медленно. Методично. С той самой интонацией, с которой он всегда говорил, когда был по-настоящему зол. А когда он злился, кто-то страдал. Обычно я — часами, пока не начинала умолять.

Я слышала его шаги. Размеренные. Уверенные. Тяжелые армейские ботинки сминали траву совсем рядом, и каждый звук отдавался в моей голове как удар молота. Он шел не спеша. Ему не нужно было торопиться. Куда я денусь? Я уже сдалась, еще не поднявшись с земли.

Я чувствовала его присутствие кожей — тот самый запах озона и дорогого парфюма, который теперь навсегда ассоциировался у меня с пленом. С темными комнатами. С его руками на моем горле, сжимающими ровно настолько, чтобы я потеряла сознание. С тем, как он мог быть нежным ровно до тех пор, пока ты не переступала черту — а потом следовало наказание.

Тень упала на мою спину, перекрывая слабый свет луны, пробивающийся сквозь тучи. Мир погрузился во тьму. Мои шрамы на лопатках заныли острее, словно узнали своего хозяина и предвкушали новые. Старые раны всегда помнят, кто их оставил, и болят в его присутствии.

Я закрыла глаза, сжимая зубы так сильно, что челюсть заломило, а из десен пошла кровь. Пусть хоть так. Пусть я не увижу его лица. Не увижу этого холодного торжества в его глазах.

Его рука — обтянутая черной кожей перчатки — коснулась моего затылка. Прикосновение было почти нежным. Почти. А потом он грубо схватил за волосы, рванув голову назад так, что шея угрожающе хрустнула, а корни волос обожгло болью, словно их выдирали.

— Я же говорил, что сожгу этот мир, если ты попытаешься уйти. И я сожгу тебя за это, если потребуется.

Его губы почти касались моего уха. Горячее дыхание стало единственным теплом в этом ледяном аду, и я возненавидела себя за то, что моё тело инстинктивно потянулось к этому теплу, даже зная, что за ним последует.

— Теперь ты усвоишь урок, Незабудка. Урок будет... запоминающимся. Долгим. Ты будешь помнить каждую минуту.

В его голосе проскользнула усмешка. Он наслаждался этим. Моим страхом. Моим бессилием. Моей полной и абсолютной капитуляцией. Пальцы в перчатке впились в мою челюсть, заставляя открыть рот, и я почувствовала вкус кожи — горький, как моя судьба.

Я поняла: это конец.

Конец моей свободы. Конец надежды. Конец той девушки, которой я когда-то была.

Он поднял меня с земли, как сломанную куклу, прижимая к своей груди с силой, от которой сломанное ребро взорвалось новой болью. Я не сопротивлялась. Сил не было. Да и какой в этом смысл? Он всегда побеждал. Всегда. И всегда оставлял следы.

— Пойдем домой, — прошептал он, целуя мою грязную, израненную щеку с такой нежностью, что внутри всё сжалось от ненависти и ужаса. Его губы оставили синяк. — Я соскучился. По твоим крикам.

И я знала — это только начало. Нового круга.