Москва пахла прелыми листьями и бензином.
Валентин Ларионов услышал этот запах за секунду до того, как проснулся. Смесь гнилой сладости, сырой земли и чего-то ещё — химически-острого, как если бы кто-то разлил уайт-спирит прямо под окном. Глаза открывать не хотелось. Тело было тяжёлым, чужим, словно его накачали снотворным, а потом забыли сказать, зачем.
Три часа ночи.
Он знал это без часов. Где-то внутри, под рёбрами, тикал механизм, доставшийся от деда: чувство времени, которое не обманывало никогда. Три часа ночи — час, когда неправильные вещи происходят чаще всего. Не всегда злые. Просто неправильные.
А потом Валентин понял, что не может вздохнуть полной грудью.
На груди кто-то сидел.
Тяжесть была не слишком большой — килограммов пятьдесят, может, чуть меньше. Но она давила точно в центр грудной клетки, так что каждое дыхание превращалось в короткое, сиплое усилие. Валентин не дёрнулся. Он лежал с закрытыми глазами и перебирал варианты.
Квартира на шестом этаже хрущёвки. Дверь закрыта на три замка и железную щеколду, дурацкая привычка, но дед учил: «тварь, которая умеет проходить сквозь стены, не нуждается в дверях, а ту, что не умеет, железка остановит». Окна выходят во двор, решётки ставили ещё при постройке дома, отец потом только укрепил их.
В комнате пахло странно.
Запах ударил в ноздри, когда Валентин перестал притворяться спящим и позволил себе осознать каждую ноту. Старое вино — не портвейн из ларька, а что-то терпкое, с горчинкой, то, что пьют с бокала, а не с горла. Гвоздика. Пряная, почти приторная. И ещё — отдушка, от которой захотелось сделать глубокий вдох, несмотря на давление на груди.
Разврат.
Нет другого слова. Не постель, не похоть. Разврат — как отдельный парфюмерный аккорд, как запах чужого тела после того, как оно делало нечто, о чём не рассказывают даже в анекдотах.
Валентин открыл глаза.
Потолок был на месте. Белый, с трещиной от угла до люстры, которую никогда не чинили. Серая тень от торшера, похожая на сгорбленного человека. И над ним — лицо.
Очень близко.
Сантиметров пятнадцать, не больше. Рыжие кудри падали вперёд, касаясь подушки по бокам от валентиновой головы, создавая подобие шатра. Волосы были цвета ржавчины и старой меди — с каштановым отливом, который при лунном свете казался тёмным, почти чёрным. До мочек ушей, с тонкой, почти девичьей линией среза. Лицо под ними — острое, скулы выставлены вперёд, подбородок маленький и упрямый. Нос вздёрнут, как у мальчишки, который вечно лезет не в свои дела.
Глаза масляно блестели в темноте.
Понравилась история? Поделитесь впечатлением!
Так сообщество узнает, что действительно стоит прочесть.