Эпилог. Точка сборки (Год спустя)
Накануне Лиам заехал к Кэтрин. Квартира всё та же — обои в цветочек, вечно капающий кран, половицы, скрипящие в такт шагам, — но что-то в ней изменилось. Может быть, воздух стал легче. Может быть, тени перестали прятаться по углам. А может быть, Кэтрин просто научилась дышать по-новому.
Она молча протянула ему гладкий чёрный камень — тот самый, из джипа Мии, который прошёл с ними весь путь. Тот, что она вертела в пальцах у каждого костра, в палатке перед сном, на кухне в те бессонные ночи, когда воспоминания становились невыносимыми. Камень был тёплым — она только что достала его из кармана куртки, с которой не расставалась весь год.
— Положи его рядом с компасом, — сказала она. Голос был спокойным, но Лиам слышал в нём те самые стальные нотки, которые когда-то заставили Марка заткнуться, а их всех — идти вперёд. — Он не должен лежать на столе. Он должен быть там, в земле. Рядом с ней.
Лиам кивнул и взял камень. Их пальцы соприкоснулись — его, всё ещё непослушные после перелома, и её, тёплые и твёрдые. Гипс ему сняли ещё зимой, но рука болела по ночам. Врач сказал — это навсегда. Память тела о том, что он пережил. Лиам не жаловался. У каждого из них остались свои шрамы. У кого-то на теле, у кого-то глубже.
— Ты справишься? — спросила Кэтрин.
— Да, — ответил он. — Я должен.
Она кивнула. Понимала.
---
Лиам приехал на пепелище один.
Он не говорил остальным, что собирается сюда. Не потому что скрывал, а потому что это было что-то очень личное. Что-то, что нужно сделать в одиночестве. Просто сел в машину на рассвете, когда солнце только начинало золотить верхушки деревьев, и поехал по знакомой дороге — мимо дачных участков с покосившимися заборами, мимо березняка, где когда-то они останавливались передохнуть, мимо грунтовки, которая теперь почти заросла травой. Природа забирала своё.
Лес встретил его тишиной. Не той враждебной, ватной тишиной, что душила их год назад, а другой — усталой, почти мирной. Будто он тоже пережил долгую зиму и теперь отдыхал, набирался сил. Птицы пели где-то в кронах, ветер шелестел молодой листвой. Никакого формалина. Никакого стука. Только жизнь.