РОЗОВАЯ ЛЕЙКА
Майкл
Пока Амира увлеченно шуршала кистями по своему холсту, то тонируя задний план, то аккуратно прорисовывая детали, я просто сидел на своей обшарпанной табуретке и гипнотизировал взглядом абсолютно чистый, белый мольберт.
Я не мог выдавить из себя ни одной линии. Ни единого мазка.
Если бы я сейчас поднес кисть к ткани, пальцы сами собой, повинуясь мышечной памяти и застарелой боли, вывели бы на холсте пару зеленых глаз. Тех самых, в которые я раз и навсегда запретил себе смотреть.
Я запретил себе даже думать о Софии. Но память — упрямая. Стоило Амире озвучить тему Любовь, как внутри меня с треском лопнула плотина. Было невыносимо больно вспоминать её. Вспоминать, что она никогда не была и не будет моей. Вспоминать ту липкую, удушающую вину перед лучшим другом, которого я фактически предал, просто влюбившись в Софию. Моя любовь всегда была синонимом разрушения. Она выжгла всё вокруг, оставив меня собирать осколки собственной жизни.
— Ты что, глазами рисуешь? — звонкий, певучий голос Амиры бесцеремонно выдернул меня из темного омута воспоминаний.
Я моргнул, возвращаясь в реальность.
— Что? — хрипло спросил я.
— Ты уже второй час просто сверлишь взглядом этот бедный мольберт, — Амира отложила веерную кисть, вытерла испачканные в краске пальцы о тряпку и повернулась ко мне всем корпусом.
— У меня просто нет идей, — равнодушно отозвался я, откидываясь на спинку стула и засовывая руки в карманы. — Творческий кризис. Имею право.
— Оно и видно, — хмыкнула она, окинув взглядом мою пустую рабочую зону. —
— А что у тебя? — спросил я, лишь бы побыстрее перевести тему со своего тупика.
На её лице тут же расцвела та самая улыбка, от которой в мастерской, казалось, становилось на пару градусов теплее.
— Смотри! — она с гордым видом развернула ко мне свой мольберт.
На её холсте оживал невероятно уютный, почти осязаемый мир. Это была книжная полка, выполненная в потрясающих, теплых оттенках: глубокий терракотовый, цвет старого, прогретого солнцем дуба, мягкая охра и медовые блики. Книги стояли неровными рядами — какие-то плотно прижатые друг к другу, какие-то слегка покосившиеся, с потертыми кожаными корешками. Но полка была заставлена не полностью. Между массивными томами оставались узкие, пыльные щелочки, сквозь которые пробивался мягкий рассеянный свет.