Дуршлагон Ч. 7, 8 и последняя.
Г. 7
Конь остановился, так же резко, как понос после приёма левомицетина, дыша чуть чаще чем при сне. Иван спрыгнул на землю, и отпустил старика. Тот возился со своим оружием, запихивая его в ранец к баллонам, болтавшийся у него за спиной. "Ты чего отец на бойне то делал?" - убирая меч-кладинец в рюкзак, спросил Иван старика. Старик взглянул на него своими маленьким, серыми, точно пантера из-за густых джунглей бровей, глазами - "Развеялся, родимый. Ходил. А то сижу, думаю, думаю... а делу ходу нет. Вот и подкрепляю иногда мысли эти делами. Не всегда хорошими. Но честными. Потому что вера без дел мертва есть. И думанье без дел тоже". Он закинул свой огненный рюкзак на крепкую спину - "Пойдем. Здесь недалеко". Где то позади, догорал рассадник жестокости и равнодушия к живому.
Горячо ли холодно, пробираясь сквозь чащу лесную, вытаптывала тропинки троица. И тропинки эти — как сопли первоклашки в ветреный день: и длинные, и везде размазанные. Наконец ступили они на поляну огромную. И поляна та, ясная была, как взгляд наркомана, только что покинувшего реабилитационный центр. "Присаживайся. Давай чаю без сахару выпьем" - старик сбросил свою ношу. В его руках откуда ни возьмись, появился термос (Zojirushi). Ванёк грохнулся рядом (рюкзак не снял). Бородач налил две железные кружки, одну протянув Ивану. "Я ведь понимаешь, не приемлю насилие" - русский витязь засмеялся, а старик продолжил - "Вот смешно тебе, а думаешь легко всю жизнь бороться с собой и окружающим тебя непониманием?". Ванёк промолчал. "Вот опять балахоны летят" - он указал в сторону опушки, на которой словно саранча собиралось огромное полчище - " Снова к своей вере стекла и пластика принуждать будут". Старик потянулся к огнемёту - "Трудно очень. Понимаешь? А нужно". Недалеко, на огромном листе лопуха, в солнечной панаме, солнцезащитных очках, и травинкой (мышь села на диету) в зубах лежала мышь. Она закинула левую заднюю лапу на правую, весело ей покачивая. Её достали религии, разделившиеся сами в себе на тысячи течений, и она серьёзно начала приглядываться к атеизму. Иван допил содержимое кружки, поставил её на землю, и встал. "Что? Опять?" - Вениаминовна выползла из под одеяла своей трёспальной кровати, раздражённо стягивая с себя маску для сна. Старик закинул рюкзак с баллонами за спину, и снял оружие с предохранителя. Русский богатырь чувствовал горячее дыхание Катафалка, но не видел его (пиздатая маскировка). В большом пальце правой ноги Ивана, зудила чуйка.