Глава 3
– Да что это я... откуда тебе знать. Короче, у нас пакетик «Твиста». – Леннарт выглядел очень смущенным, даже начал для вида ковырять пушистую землю вокруг чуть поникшего кустика герани. – По пятницам. У нас вроде... ну, вроде праздника.
У Петера чуть не навернулись слезы.
– Простите... тогда не надо. Спасибо огромное... Как-нибудь обойдется.
– Нет-нет. Сделаем так. Нам-то что? По одной ириске вместо двух – все одно праздник, если уж на то пошло.
Слезы Петер поборол, но в горле остался ком. И он знал название этому кому: потеря. В детстве пакетик «Твиста» – надо же, именно «Твиста» – был для него желанным сокровищем, которое стоило дожидаться целую неделю. И как потом взамен этому пришли куда более дорогие и изысканные удовольствия, которые не давали и сотой доли того счастья и наслаждения, как эти незамысловатые тянучки. И он это счастье потерял. Потерял то, что Леннарту и Улофу удалось сохранить на всю жизнь.
– Не хочу лезть в твою жизнь... но вид у тебя какой-то грустный... – тихо сказал Леннарт. – С чего это?
Внезапный импульс: рассказать все. Если бы на месте Леннарта был Улоф, он бы так и сделал. Леннарт... он казался более толстокожим. Петер только покачал головой – ничего, мол, не грустный, хотя и веселиться особенно не с чего. Постарался легкомысленно улыбнуться и подумал: Ничего нет, а поле бесконечно.
Пакетики «Твиста», память о пакетиках «Твиста», и те чувства, которые вызывает память о пакетиках «Твиста», – вполне достаточно, чтобы сделать вывод: в основе своей ничто в жизни не имеет ровно никакого значения. Поле бесконечно.
Петер выпрямился и взял протянутый Улофом полиэтиленовый пакетик с ирисками. Штук десять-двенадцать.
– Надеюсь, поможет, – только и сказал фермер и опять опустился на корточки.
– Спасибо огромное, – сказал Петер и полез в задний карман брюк за бумажником, но Леннарт скорчил гримасу и предостерегающе поднял руку.
– Не смеши, – сказал он. – Ты за кого нас принимаешь? И, кстати, что нам делать с твоими деньгами? Здесь-то?
Петер убрал руку. Тем более что сообразил: у него и бумажника с собой нет – лежит в кемпере. Посидел немного, глядя, как фермеры аккуратно сыплют семена укропа в самую маленькую из трех ямок.
Слаженные и синхронные движения... Когда они закончили, Петер не удержался:
– Извините, я тоже не хочу лезть в вашу жизнь, но... как это получилось, что вы отдыхаете таким образом?
Леннарт и Улоф переглянулись непонимающе, и Петер почувствовал, что мысль надо развить.
– Я имею в виду... довольно необычно.
Зря спросил. Испортил хорошую, трогательную минуту. Он же прекрасно знает, насколько щекотливым может быть подобный вопрос.
Но нет. К его облегчению, ответ Леннарта прост, но от того еще более необычен.
– Ну... так вышло, что наши жены, Ингела и Агнета, поехали вместе отдыхать. На Канарские острова. А потом вернулись и через неделю усвистали. Обе усвистали.
– Усвистали? – Петер впервые слышал такое выражение.
– Ну да. Должно быть, договорились там, на пляже. И решили, что так им лучше. И усвистали. Не вместе, а кто куда.
– Семь лет назад, – вставил Улоф.
– Но... как же это можно – просто так взять и усвистатъ? Так ведь не делают...
– Не. Не делают. А они сделали.
– И мы остались одни, – продолжил Улоф, – и потихоньку поняли... как бы получше сказать? Поняли, что незачем мучиться в одиночестве, раз мы такие старые друзья.
Леннарту было нечего добавить: он кивал чуть не на каждое слово. И Петер тоже покивал. Он хотел бы задать еще пару вопросов, но не знал, как их сформулировать, чтобы не показалось, что на этот-то раз он точно лезет в чужую жизнь. Они сидели и молчали, пока тишину не нарушил грохот.
Петер обернулся. Стефан свалился со стула на крышу кемпера.