Глава 37 из 72

8. ШЕСТАЯ АРМИЯ

Коко сразу опустилась в кресло, как-то поникла. – Откажись! – сказала она. – Ты всегда можешь сослаться на рецидивы дизентерии, на свой нервный тик... Наконец, подумай обо мне, подумай о нашей беременной дочери. О, Боже! – разрыдалась жена. – Недаром меня томили дурные предчувствия... Паулюс ответил, что нет смысла отказываться от армии, ибо в кабинетах Цоссена, как и в бункерах «Вольфшанце», сложилась нездоровая обстановка. – Сейчас я занимаю в вермахте тот промежуточный уровень, когда возможен скачок наверх, но, даже возвышаясь, я должен буду еще глубже погружаться в болото разногласий, криводушия и угодничества. Лучше уж страдать на фронте, нежели потерять честь в этой удушливой атмосфере. – Глупец! – вспылила Коко. – Хотела бы я видеть, как ты будешь метаться по окопам в поисках личного туалета, испортив свои штаны с лампасами... В какой-то момент Паулюсу показалось, что Коко права, и ему стало жаль отрывать себя от привычной кабинетной работы. Тем более что Гальдер и не подумал поздравить его. – Доигрались, – сказал он с непонятной усмешкой... Паулюс решил не форсировать события, благо Рейхенау не только забулдыга, но еще и хороший спортсмен, он может поправиться и снова возглавить армию. Цоссен поддерживал связь с Полтавой, и 17 января профессор Хохрейн известил Паулюса по телефону, что в здоровье Рейхенау наметилось улучшение. – Самолет уже подан на стартовую площадку. Я доставлю фельдмаршала в свою лейпцигскую клинику, и скоро мы снова увидим Вальтера бодряком... Не волнуйтесь, – сказал Хохрейн, – мы с Фладе пристегнем его к креслу ремнями, чтобы не выпал при взлете и посадке. Ждите моего извещения из Лейпцига. – Да, – размышлял Паулюс, – лучше остаться в Цоссене, только бы выжил Рейхенау... Но звонок вскоре последовал из Лемберга (Львова). – Докладываю! – сообщил чужой голос. – Самолет с Рейхенау садился у нас на дозаправку. Пилот не рассчитал дистанции и врезался прямо в ангар. Хохрейн уцелел, а Фладе покалечился. – Что с фельдмаршалом? – закричал в трубку Паулюс. – Рейхенау оторвало голову, сейчас ее приделывают ему на прежнее место, чтобы хоронить со всеми почестями.... Паулюс опустил трубку телефона, сказал Гальдеру: – Какое дурное предзнаменование для Шестой армии! – Тем более, – съязвил Гальдер, – для в а с... 18 января 1942 года (именно в тот день, когда войска маршала Тимошенко перешли в наступление на реке Северский Донец) генерал-лейтенант танковых войск Фридрих-Вильгельм Паулюс был официально объявлен командующим 6-й армией, состоявшей в подчинении группы армий «Юг». Эта армия имела славу «покорительницы столиц», она первой ворвалась в Брюссель, парадным маршем прочеканила по бульварам Парижа, заслужив всеобщую ненависть людей – от тихих местечек Фландрии до уютных хуторов Украины. Пришло время прощаться... Ольга под широким платьем скрывала высоко вздернутый живот, а зять Паулюса нервно моргал глазами. – Вы не думайте, барон, – сказал ему Паулюс, – что останетесь без дела: мы вместе вылетаем в Полтаву. Зондерфюрер войск СС отделался кратким «яволь», но совсем иначе восприняла это Ольга, сразу заплакавшая: – Папа, не делай меня вдовою, а своих внуков сиротами. – Не надо плакать, – отвечал Паулюс дочери. – Зондерфюрер лишь жалкий капитан, твоему Альфреду надо делать карьеру. – Но я же знаю, что такое война в России... в газетах не пишут, что оттуда день и ночь идут эшелоны с калеками и мертвецами. У меня с Альфредом такая чудесная жизнь, мы так любим друг друга... Папа, не забирай его в Полтаву! Отец пожелал Ольге легкого разрешения от бремени: – Верь, деточка, я обязательно вырвусь с фронта, чтобы присутствовать на крестинах твоего или твоих младенцев... Был очень холодный, ветреный день, когда семья Паулюса и берлинские знакомые провожали его на аэродром. Генерал-лейтенант с зятем – зондерфюрером СС – только в самолете успокоились от слез женщин и бравых пожеланий мужчин. Моторы транспортного «юнкерса» разом взревели, набирая мощь. На разбеге по взлетной полосе пассажиров долго трясло в узких сиденьях, потом к фюзеляжу мягко пришлепнулись катки колес, и Паулюс сразу ощутил безмятежную легкость полета. – Теперь и отдохнем, – сказал он, закрывая глаза. Радист самолета сразу перенял из эфира телеграмму от доктора Геббельса, который желал Паулюсу боевых успехов, обещая, что министерство пропаганды не обойдет 6-ю армию своим особым вниманием. Из потемок гитлеровских бункеров Паулюс выбрался на свет Божий, чтобы обрести публичное имя в истории! ...........................................................................→ ........................ Кейтель утверждал, что война ведется не против России, а с европейско-большевистским мировоззрением. Но в этом случае нацисты должны бы не трогать наших храмов и музеев, наших парков и наших памятников. Когда «проспект Сталина» оккупанты переименовали в «Садовую улицу», а «площади Ленина» возвращали старое название «Театральная», то это еще можно объяснить. Однако никакие идейные соображения не подходили под звериные приказы покойного Рейхенау, который запрещал в городах России тушить пожары. «Исторические или художественные ценности на Востоке, – писал этот варвар, – не имеют для нас значения». Если верить Рейхенау, то ценности имеют значение только на Западе, а мы, русские, обладающие 1000-летней культурой, только пахали и сеяли... Именно об этом и возник в самолете острый разговор между Паулюсом и его попутчиком – капитаном Борисом фон Нейдгардтом, который очень резко отзывался о палаческой практике в рядах 6-й армии. По красной окантовке его формы Паулюс признал в нем артиллериста. – Вы, капитан, из какой армии? – Нейдгардт ответил, что из 6-й. – А вас не пугает то обстоятельство, что вы летите в одном самолете с новым командующим именно этой армией? – Это никак не изменит моих взглядов. Мы можем вешать или целовать русских в задницу – все равно мы останемся для них только разрушителями той жизни, которая их вполне устраивала. Паулюса смущал странный диалект его языка: – Не пойму. Вы, наверное, баварец? Или, может, пруссак? – Нет, я... петербуржец. Сын последнего калужского губернатора. А если копнуть глубже, то я племянник премьера Столыпина и министра иностранных дел Извольского. Теперь, как видите, я офицер непобедимого германского вермахта. Паулюс всегда испытывал слабость к аристократии, и, глянув на дремлющего в кресле Кутченбаха, он сказал: – Напрасно я тащу своего захудалого барона! Вы, капитан, могли бы служить при моем штабе отличным переводчиком. – Благодарю, – отвечал Нейдгардт. – Но я желал бы остаться при своих зенитных батареях калибра «восемь-восемь»... (С этого момента и до самого конца Сталинградской эпопеи барон Нейдгардт избегал общения с Паулюсом, и он появится лишь в самом конце – уже в подвалах универмага на площади Павших борцов, чтобы поиздеваться над высшим командованием, но об этом я расскажу позже.) «Юнкерс» уже пошел на посадку, под его брюхом-фюзеляжем быстро-быстро мелькали крыши уютной Полтавы, утопавшей в глубоких снегах. – Алло, алло, алло! – разбудил Паулюс своего зятя... Его встречали: начальник штаба Фердинанд Гейм и адъютант Вильгельм Адам. Гейм сразу же доложил, что с 13 января – вот уже второй день подряд! – русская армия маршала Тимошенко проламывает оборону на путях к Харькову: – Акцентировано их стремление на Барвенково. Гладко выбритое лицо Паулюса отражало сияние морозного дня, все отметили его рост в 190 сантиметров, его телесную худобу, узкие губы и нос с благородной горбинкой. Тонкая рука Паулюса освободилась от тисков перчатки, протянутая Гейму. – Благодарю, Гейм, о прорыве на Барвенково я извещен еще в Цоссене. – Затем Паулюс отвел ладонь Адама от козырька фуражки. – Не будем официальны. Судя по выговору, вы гессенец? – Так точно, уроженец Гессена. – Значит, земляк. Мы, надеюсь, поладим... Штабной «хорьх» катил по заснеженным улицам Полтавы, и Паулюс был невольно удивлен великолепием классических зданий, обилием памятников старины, красотой старинных барских и купеческих особняков. Помня о «наполеономании» множества генералов вермахта, он шутливо обратился к полковнику Гейму: – Кажется, здесь Наполеон не ночевал, не закусывал и не заводил скороспелых шашней с полтавскими дамами. Так что мне в этом городе никакие исторические аналогии не угрожают. Фердинанд Гейм оказался совсем лишенным чувства юмора. – Да, – отвечал он, – зато здесь бывал шведский король Карл XII, и Полтава перегружена памятниками в честь той самой битвы, которая отбросила короля к Вендорам. – Любопытно их осмотреть, – сказал Паулюс... Они прибыли в штаб-квартиру, занимавшую здание какого-то техникума. Начальником офицерского казино в Полтаве оказался старый приятель Паулюса – капитан Бернгард Дормейер, который с готовностью официанта уже держал обеденное меню. – С чего начнем? – спросил он весело. – С картофельных оладий, – сказал Паулюс. – И только? Мы же богатые люди. – Богатые? Тогда с луковой подливкой... Квартирмейстер фон Кутновски предъявил сводку о состоянии 6-й армии, и она выглядела весьма утешительно. В составе армии числились одиннадцать пехотных дивизий, 213-я охранная, танковую группу Паулюса составляли сразу пять мощных панцер-дивизий, а также моторизованные (в том числе и отборные дивизии СС – «Викинг» и «Адольф Гитлер»). – Замечательно, Кутновски, – сказал Паулюс. – Скоро следует ожидать еще и маршевых пополнений из Франции. – Ах, «парижане»! Они там избаловались в Европе и, попадая на русский фронт, сразу скисают... В оперативном отделе штаба уже были развернуты карты, оперативники кратко и четко ввели Паулюса в обстановку на фронте, заодно утешив его тем, что места прорыва русскими войсками сразу же заполняются из резерва. – Количество русских дивизий у маршала Тимошенко не должно настораживать, – докладывали они, – ибо в русских дивизиях едва наберется пять-шесть тысяч человек, бывает и намного меньше, тогда как полнокровная германская дивизия насчитывает до пятнадцати тысяч солдат. – Благодарю. Я доволен, – отвечал Паулюс. В казино он напомнил Кутченбаху о соблюдении должной субординации. – Хотя вы и зять мне, но обедать впредь станете от меня отдельно. – Ладно, – по-русски отозвался зондерфюрер... Подле Паулюса обедал генерал-майор Мартин Латтман, командир 389-й пехотной дивизии, и Паулюс дружески ему улыбнулся. – Мы с вами уже встречались. Помните, это было в доме фельдмаршала Эрвина Витцлебена... вы не забыли? – Да, в лучшие времена, господин генерал-лейтенант. Я тогда закрывал телефон подушкой, чтобы гестапо нас не подслушало. – Значит, времена не были лучшими, Латтман. – Они стали еще хуже, – кивнул Латтман. – Хотя здесь, в условиях фронта, мы говорим более откровенно, нежели в тылу. – Как тут дела с партизанами?

– спросил Паулюс. Морозы на Украине держались сильные, и Латтман сказал, что только теперь в армию стали поступать каталитные печи для разогрева моторов, в радиаторы стали заливать глизантин – незамерзающую жидкость. А партизаны бросают в бензобаки немецких машин кусочек сахару, и этого бывает вполне достаточно, чтобы в пути машина остановилась «по неизвестным причинам» – никаких следов диверсии не остается. – Советы, – заключил Латтман, – сдали нам свою территорию только в тактическом плане, оставляя ее в сфере своего прежнего политического влияния, доверяя власть партизанам... Командиры дивизий были заняты делами на фронте. Паулюсу в Полтаве представились лишь командиры корпусов. Он объявил генералам, чтобы впредь борьба с партизанами не превращалась в репрессии над мирным населением: – Мой предшественник Рейхенау слишком категорично разумел правовые нормы своего поведения. При мне этого не будет. Статья сорок седьмая военного кодекса от 1872 года сохранила свой смысл и в новых условиях: выполнение преступного приказа уже само по себе является преступлением... Его пожелал видеть генерал-полковник Вальтер Хейтц, командир 8-го армейского корпуса («...выступающая нижняя челюсть, – описывал этого человека Адам, – придавала его узкому лицу какое-то жестокое выражение»). Хейтц был взбешен. – Не понимаю! – заявил он. – Приказ Рейхенау одобрен лично фюрером, который повелел разослать его в копиях по всем частям вермахта, как общее руководство к действию в условиях Восточного фронта. Отвергая этот приказ Рейхенау, – сказал Хейтц, – вы... вы впадаете в опасную крайность. – Приказ Рейхенау в силе, – тихо добавил Гейм. Пришло время проверки совести Паулюса. Он сказал, что в Семилетнюю войну генерал фон Марвитц отказался исполнить звериный приказ короля Фридриха Великого, и на могиле Марвитца в святости сохранилась надпись: «Избрал немилость там, где повиновение не приносило ему чести...» – Может быть, – сказал Паулюс Хейтцу, – приказ Рейхенау останется руководством для всего вермахта, но только не для Шестой армии. О том же, что творится вне сферы действия моей армии, я знать не знаю. Это меня не касается... Впредь, – распорядился он, – вешать так называемых партизан ЗАПРЕЩАЮ! Ему было приятно, что вечером его навестил генерал Отто Корфес, благодаривший Паулюса за отмену приказа Рейхенау: – Покойный любил убивать людей, веселясь, когда они падали в ямы трупами, и такие казни у Рейхенау превращались в загородные пикники – с очередной выпивкой... Корфес был уже в летах. Рано облысевший, только над ушами еще росли волосы, он имел крупный нос и крепкий подбородок, выдававший в нем волевого человека. (Конечно, ему, генералу вермахта, не дано было знать, что со временем он станет видным историком, а его труды будут печататься в московской прессе.) Паулюс, испытывая симпатию к Корфесу, сказал, что немало удивлен жестокостью Рейхенау и даже не понимает причин, которые вызвали появление этих бесчеловечных приказов. – Не забывайте, – напомнил Корфес, – что великая германская литература начиналась с «Разбойников» Шиллера. Так уж сложилась наша история, что с первых Гогенцоллернов, осевших в бранденбургской марке, нас, германцев, приучали к насилию, воспитывая в немцах превосходство над другими народами. Даже когда у нас не было штанов, чтобы прикрыть свои задницы, мы задирали нос перед всем миром. Но из прошлого «бедного Михеля», над которым потешался весь мир, Гитлер превратил нас в «проклятого Фрица», ставшего пугалом для человечества... Паулюс был несколько шокирован такой откровенностью Отто Корфеса, который просил называть его не «генерал Корфес», а «доктор Корфес», чем он намекал на свое научное звание. – Стоит ли обострять этот вопрос, доктор Корфес? Германия всегда была вынуждена воевать со своими соседями. – Отменив приказ Рейхенау, вы, господин генерал-лейтенант танковых войск, доказали, что являетесь умным человеком. Подумайте сами. Кто из соседей собирался нападать на Германию после Версальского мира? Может, поляки? Чехи? Норвежцы? Французы? Или... русские? Нет, – сказал Корфес, – мы сами взорвали бочку с порохом и теперь враждуем со всем миром... Разговор становился опасен. Паулюс ответил, что закрывать подушкой свои телефоны не станет, ибо гестапо не боится. – Но вы, доктор Корфес, назовите мне ту прекрасную и блаженную эпоху германской истории, в которой вы бы хотели жить. Корфес задумался, опустив голову. Молчал. – Ну? – торопил его Паулюс, посмеиваясь. Отто Корфес поднял лицо. Оно было даже бледным. – Я не знаю такой эпохи, и потому мне приходится жить в той, которая меня породила. Но если я не согласен с этой своей эпохой, значит, я должен ее перестроить. – Нет, доктор Корфес! – строго отвечал Паулюс. – Если я завтра же пошлю вашу дивизию на Астрахань, вы ее для меня возьмете. Но переделать эпоху вам не удастся. Она такая, какая есть, и человек, живущий в своем времени, обязан подчиняться его требованиям, если он не дурак и желает выжить. – Простите. Вы рассуждаете... реакционно. – Вы второй, от которого я слышу эти слова. – Кто же был первым? – спросил Корфес. – Ваш коллега – генерал Мартин Латтман. Но он сказал об этом намного раньше вас, еще до похода в Россию... Их разговор прервало появление зятя Паулюса – зондерфюрера СС Альфреда Кутченбаха, в общем-то невредного парня: – Извините, господа. Но сейчас в нашу дверь должны постучаться позывные из Лондона – позывные Би-би-си. Как раз в этот день (20 января) выступал генерал де Голль, который и сказал: «В то время, когда мощь Германии и ее престиж поколеблены, солнце русской боевой славы восходит к зениту. Весь мир убеждается в том, что этот 175-миллионный народ достоин называться великим... самые суровые испытания не поколебали его сплоченности. Французский народ восторженно приветствует успехи и рост сил русской нации. Ибо эти успехи приближают Францию к ее желанной цели – к свободе и отмщению». – Хватит, барон, – сказал Паулюс зятю. – Выключите. Корфес собрался уходить, жалуясь на мороз, и хвастливо похлопал себя по добротным и высоким валенкам до колен. – Парадокс! – сказал он. – Наши химики научились заменять каучук искусственной «буной», но вот освоить выделку валенок из обычного войлока германская наука оказалась не способна... Это верно. Паулюс на улицах Полтавы не раз видел солдат в эрзац-валенках, и это было ужасное зрелище: они таскали на своих ногах какие-то несуразно раздутые гамаши, плетенные из соломы, которая не спасала ноги от холода, а подошвы были сделаны из прессованного картона. Морозы усиливались, поджимая по утрам до 45 градусов. Немцы объявили в Харькове и Полтаве кампанию по сбору теплых вещей. Они ходили по домам и говорили, что теплые вещи нужны для русских военнопленных. Конечно, жители, чтобы помочь своим, все отдавали. Кто что мог. А потом свои же фуфайки и шерстяные шали они видели на немецких солдатах. Из фетровых шляп немцы мастерили подшлемники для касок, чтобы они не студили им головы. Иногда обматывали головы женскими рейтузами. Гонялись и за подшивками старых газет, чтобы обертывать ноги... Вся эта «русская экзотика» Паулюса поначалу только смешила, никаких выводов он пока не делал. Методично и скрупулезно он приобщался к новой для него среде, все тщательно продумывая. После войны Фердинанд Гейм вспоминал: «Случалось даже так, что утром Паулюс отвергал решение, принятое вечером, всю ночь думая и решив, что следует поступить иначе...» Между ним и его адъютантом Вильгельмом Адамом сразу – почти с первого дня – возникла дружелюбная приязнь. – Меня тревожит, что большинство командиров корпусов и дивизий Шестой армии старше меня не только годами. Как найти общий язык с Генрихом Дебуа, который когда-то командовал ротой, имея в своем подчинении ефрейтора Адольфа Шикльгрубера, ставшего для нас фюрером Гитлером. – Э, ерунда, – отвечал Адам. – Дебуа не слишком-то задается от такой чести, ему плевать на всех ефрейторов... Паулюс посетил поле Полтавской битвы, он долго стоял возле массивного памятника погибшим здесь шведским драбантам. Его внимание привлекла русская надпись на монументе. – Кутченбах, а что здесь написано? Наверное, русские и на том свете не оставили шведов своей бранью. Кутченбах перевел: «ШВЕДАМ – ОТ РОССИЯН... Вечная память храбрым шведским воинам». Удивлению не было предела. Мало того, что русские свято берегли могилы своих давних недругов, они еще и выражали им свое уважение. – Интересно, барон, отнесутся ли русские с таким же решпектом к могилам наших солдат, офицеров и генералов? Кутченбах страдал от мороза. Ежась в своей черной эсэсовской шинели, он сказал тестю, что в русском народе существует пикантное выражение: «Осиновый кол тебе на могилу». – Я думаю, что русские скорее всего пройдутся над нашим прахом своими бульдозерами... ...........................................................................→ ........................ Конечно, он повидался с бароном Максимилианом Вейхсом, командующим всей группой «Юг», в подчинении которого состояла его 6-я армия. Вейхс, осторожный и болезненный человек, почти равнодушно реагировал на первый вопрос Паулюса: – Как мне относиться к маршалу Тимошенко? – А как вы к нему относитесь? – Пожалуй, скептически. – Скепсис здесь неуместен, – отреагировал Вейхс, – ибо для нас зачастую опасны не сталинские полководцы, а те силы, которые Сталин предоставил в их распоряжение. Правда, известно, что маршал Тимошенко не жалеет крови своих солдат, он со времени штурма «линии Маннергейма» привык действовать ударами в лоб, но отказать ему в напористости я не смею. Тимошенко даже опасен для нас в своем нажиме на Барвенково, желая отворить ворота на Харьков и вытеснить нас из районов промышленного Донбасса. А почему вы, Паулюс, о нем спрашиваете? Паулюс объяснил, что ему, вчерашнему генеральштеблеру, необходимо знать слабости противника. – Если я начну строить свою тактику на академических военных законах, то это не значит, что победа мне обеспечена, ибо с противной мне стороны точные законы тактики и стратегии могут не соблюдаться, и в этом случае я могу остаться в дураках. Как бы ни была хитра лисица, как бы она ни изощряла свой ум, но в лапы медведя ей лучше не попадаться. – Так вы и не попадайтесь, – здраво отвечал Вейхс. Возвращаясь в Полтаву, закутанный в русскую шубу, Паулюс ознакомился с русской листовкой, которую поднял с дороги его адъютант Адам, и Паулюс прежде всего подивился хорошему качеству бумаги. Поразил его и удачный остроумный фотомонтаж: на листовке знаменитый Мольтке встряхивал Гитлера в своей руке, словно паршивого щенка, а внизу была приведена цитата из высказываний Мольтке: «НЕ СМЕЙТЕ ВСТУПАТЬ В БЕСКРАЙНИЕ РУССКИЕ ПРОСТОРЫ, БОЙТЕСЬ СИЛЫ СОПРОТИВЛЕНИЯ РУССКИХ».

Комментарии (0)