Глава 58 из 72

6. НА ФРОНТЕ БЕЗ ПЕРЕМЕН

Жизнь продолжалась – даже сейчас, когда до смерти-то два шага, – и при донских станицах и городках, возле опрятных хаток и полустанков расцветали как ни в чем не бывало прекрасные и стыдливые мальвы. Было отчасти странно входить в степные поселки, где вечерами еще работали клубы, дикими и непонятными казались шумливые очереди в кассу за билетами, чтобы еще – в сотый раз! – посмотреть дурашливую комедию «Волга-Волга», на пыльных площадках полустанков еще танцевали под всхлипы гармошек солдаты с местными девушками, тут же влюблялись и расставались, чтобы больше никогда не увидеться. Но иногда в теплых лирических сумерках слышалось: – Кончай кину показывать! Будет вам вальсы раскручивать! Иль не слыхали, что пора всем драла от фрица давать? – Да брось, – отвечали жители. – Лучше почитай сводки в газетах: на фронте без перемен, и до нас беда не дойдет. – А ты вон тамотка пыль-то видишь ли? – И что? Небось опять стада издали к Волге погнали. – Не стада! Через час танки здесь будут... Вольфрам Рихтгофен имел 1400 самолетов – больше половины всей авиации, которую Геринг держал на Восточном фронте, и вся эта армада, убивающая и завывающая, беспощадная и наглая, вихрилась теперь над нашими армиями в степи, где человеку негде укрыться от бомб, где ты всегда останешься виден. А на речных переправах – ад кромешный, все там перемешалось: автоколонны, коровы, медсанбаты, танки, повозки, лошади, пожитки беженцев и фургоны со снарядами... ад! Алан Кларк, хороший английский историк, писал, что немецкие танковые колонны угадывались даже за 60 километров – это была чудовищная масса пыли, которая перемешивалась с дымом и пеплом горящих деревень, и это грозное облако, застилая горизонт, за ночь не успевало рассеяться над степью, а утром становилось еще плотнее, смешиваясь с новою тучей пыли. Зрелище гигантской армады танков и техники было, конечно, впечатляющим, и сами же немцы были не в силах сдержать своего восторга перед той могучей силой, что надвигалась на большую излучину Дона; войска вермахта двигались даже не по дорогам, которых почти не было, а катились прямо по гладкой степи (и фотография этой армады, которая лежит передо мною, действительно ужасает!). «Это строй римских легионеров, – писали немецкие корреспонденты, – но перенесенный в XX век для укрощения монголо-славянских орд...» Берлинская «Фёлькишер беобахтер» сообщала читателям, что русские отходят даже без выстрела (во что верить не следует): «Нам весьма непривычно углубляться в эти широкие степи, не наблюдая признаков противника...» Гитлер в эти дни ликовал, и Кейтель сказал Йодлю – как бы между прочим: – В состоянии подобной эйфории наш фюрер был, кажется, только после падения Парижа... Заметили? – Возможно, – согласился Йодль. – Из абвера, кстати, поступило сообщение: в Кремле сейчас настроение, подобное тому, что было летом прошлого года. Следует ожидать, что Сталин начнет изыскивать побочные контакты для нового Брест-Литовского мира с нами... на любых, конечно, условиях, лишь бы ему не потерять своего положения в кабинетах Кремля! Верно, Гитлер так радовался успехам своего вермахта, что, сменив гнев на милость, сам же позвонил в Цоссен. – Теперь с русскими покончено! – известил он Гальдера. – Похоже, так оно и есть, – скупо отвечал Франц Гальдер. Несогласный с фюрером во многом, он сам уже заметил, что центр армии Паулюса уподобился клину, достаточно острому по форме, и что по мере продвижения к Волге его фланги слабеют, обнажаясь. Об этом он из Цоссена и доложил фюреру. – Перестаньте о флангах! – прервал разговор Гитлер... Это были как раз те дни, когда Черчилль собирался лететь в Москву, он пил гораздо больше, чем можно пить в его годы, и часто вызывал нашего посла Майского, чтобы спросить его с некоторой ехидцей: «Когда же дядюшка Джо (Сталин) обратится к Гитлеру с просьбой о заключении мира?» Удивляться тут нечему: британская разведка работала, и работала она хорошо, зная о том, о чем мы не догадывались... ...........................................................................→ ........................ Кажется, войскам армии Тимошенко готовились клещи: от Воронежа скатывалась танковая армия Гота, южнее их подпирала мощная армия Паулюса, грозя окружением. Вокруг же, на множество верст, куда ни посмотри, до небес вздымались гигантские столбы черного дыма – горели деревни, фермы, хутора, МТС, колхозы. Горизонт утопал в непробиваемой пылище, которая не успевала рассеяться за ночь: это двигались танки с пехотой, это брели стада и толпы беженцев с котомками за плечами. Сверху людей обжигало палящее солнце, пикировали на них бомбардировщики. Пыль, гарь, сухота, безводье... Ветеранам 1941 года невольно вспоминались прошлогодние дороги былых отступлений. – Нет, – сравнивали они, – в этот раз хуже... И – страшнее: «Тогда (в 1941 году) было меньше войск, техники. Тогда мы знали: захваченная врасплох страна там, в тылу, только еще собирает силы. А сейчас – вот он, прошлогодний тыл, вот силы, накопленные за год...» Сколько горьких, злых, справедливых слов сказано в те дни о неоткрывшемся втором фронте! – А, мать их всех! – ругались солдаты. – Начерчиллили планов – и никаких рузвельтатов . Мы за всю Европу, за всю Америку должны тута, в эвтом пекле, за всех отбрыкиваться... Но Тимошенко не терял присущей ему бодрости. – В этот раз, – авторитетно заверял он, – мы не доставим удовольствия немцам и в окружение не влипнем. Лучше сохраним силы в планомерных отходах на вторые и третьи позиции... Начиная с 6 июля Ставка не раз теряла маршала Тимошенко, который сторонился всяких переговоров. Вел он себя несколько странно, избегая общения со своим штабом, на вопросы даже не отвечал. 7 июля его штаб покинул Россошь и перебрался в Калач (Воронежский), но Тимошенко почему-то остался в Гороховке. – Вы поезжайте, – сказал он, – а я... Гуров со мною! Вот я с Гуровым тут посижу да подумаю. Странное решение! Штаб терял связь с армией, а он, командующий армией, сознательно отрывался от своего штаба. По этой причине Москва получала из штаба Тимошенко одни сведения, а Семен Константинович иногда заверял Москву, что причин для волнений нет. Потом маршал вообще пропал, в Гороховке его не было, а куда он делся – никому не известно. Василевский в эти дни даже почернел от переживаний, безжалостно обруганный Сталиным за то, что Генштаб потерял контроль над положением фронта, самого ответственного сейчас. Операторы сбились с ног, отыскивая пропавшего маршала, между собой делились сомнениями, что с Тимошенко это не первый раз: – Помните, под Харьковом... он тоже «пропадал». Весь день просидел в кустах или под мостом. А где сидит сейчас? Генерал Бодин, посланный на фронт как представитель Генштаба, докладывал в Москву: «Его (маршала) отсутствие не позволяет проводить неотложные мероприятия... у меня есть определенные опасения, что это дело добром не кончится!» Никита Сергеевич Хрущев высказал то, о чем другие боялись и думать: – Слушайте, а не драпанул ли он к немцам? Ведь за такие дела, как наши, ему головой отвечать придется... «Появилась, знаете, у меня такая мысль, – вспоминал позже Хрущев. – Хотел ее отогнать, но она сама нанизывалась на факты... Естественно, зародились нехорошие мысли». И лишь 9 июля раздался в штабах почти торжествующий вопль: – Нашли! Жив наш маршал... вот он, объявился! Тимошенко, как всегда, выглядел бодро, он вел себя так, будто ничего особенного не случилось, а на все вопросы отмалчивался. Вместе с ним был и Гуров, который шел, низко опустив голову, словно опозоренный. От маршала ответа не дождешься, а потому все наседали с вопросами на Гурова: – Так где же вы были? Объясни наконец. – Идите все к черту! – мрачно отвечал Гуров... Газеты бестрепетно возвещали прежнее: «На фронте без перемен», и потому люди интуитивно чувствовали: – Без перемен – значит, погано. Боятся сказать правду... ...........................................................................→ ........................ Жарища – невыносимая! Пить хотелось. Пить бы и пить, блаженно закрыв глаза, а воды не было. В редких хуторах мигом вычерпывали колодцы, оставляя их сухими, и, подкинув на спинах тощие вещевые мешки, шагали далее, отступая. На бахчах оставались дозревать арбузы и дыни, а громадные подсолнухи склоняли над плетнями царственно венчанные головы, словно на веки вечные прощались с уходящими. Избавляясь от лишнего, солдаты шли босиком по обочинам шляхов, распоясавшись, офицеры покрикивали: – Любую хурду бросай, а саперные лопатки береги... еще окапываться. И не раз! Не век же драпать. Остановимся! «А где?» Среди молоденьких лейтенантов, только что вышедших из военных училищ и сразу угодивших в сатанинское пекло такой вот войны-войнищи, не умолкали мучительные разногласия: – Не понимаю! Нас со школы учили: самое главное – человек, а техника уж потом. Этим же гадам, Клейсту иль Готу, плевать на человека. У них другое в башке: броня, скорость, огонь. И вот результат: я, гордый человек, царь природы, и что есть мочи драпаю от этой самой вонючей техники. – Так чего ж ты, Володя, не понимаешь? – Не укладывается в голове, как это мы, поставив человека выше техники, отступаем до Волги, а немцы жмут нас во всю Ивановскую. Несгибаемые большевики – так внушали нам с детства, – а живем полусогнутыми – под бомбами. – Да, ребята, кто прав? Я согласен: железо само по себе воевать не умеет. Но бьют-то нас все-таки железом и моторами. – Наверное, Игорек, кой-чего у нас не хватает. – Мозгов не хватает! – К мозгам нужна и техника. Вот у меня сестренка. Еще сопливая. А уже по восемнадцать часов у станка вкалывает. Куску хлеба радуется. Я верю, что в тылу люди мучаются не напрасно. Будет и у нас железяк всяких... во как, выше головы! Только бы до Волги живым дойти, а пировать станем на Шпрее. – Оптимист... голова садовая! Давай вот, топай... Да, мы опять отступали. И до чего же обидно было нашим бойцам, когда они, едва живые после изнурительных маршей, позволивших оторваться от противника, потом разворачивали газеты и читали написанное: «На Юго-Западном фронте без перемен». Армия Тимошенко изнемогала, вся в крови и бинтах, а Москва еще боялась сказать народу горькую правду-матку, и солдаты злобно рвали газеты в лоскутья – на самокрутки: – Во, заврались! Кажись, нам надо живьем самого Гитлера поймать да яйца ему отрезать, тогда увидят они перемены... В немецких штабах были крайне удивлены: при таком страшном напоре и скорости продвижения русских пленных было – не как в сорок первом! – ничтожно мало. Из этого следовал вывод: наши рядовые бойцы, даже в самых тяжких условиях, все-таки научились сражаться, а вот их военачальники еще не овладели искусством войны... Самолеты эскадрилий Рихтгофена поливали колонны отступающих из пулеметов, сыпали на них пачки осколочных бомб, иногда с неба слышался такой страшный свист и вой, что даже отчаянные храбрецы вжимались в землю.

Не сразу сообразили – что к чему, и скоро в колоннах хохотали: – Надо же! На испуг нас берут. Колесами... Да, для устрашения отступающих немцы иногда сбрасывали колеса тракторов из МТС, которые – в силу своей конфигурации – издавали почти немыслимые завывания. – Хоть бы Волга-то поскорее, – говорили усталые. – А на что она тебе, Волга-то? – Говорят, там и остановимся. Чтобы – ни шагу назад. – Это какой же умник тебе сказывал? – Да начальник станции. Дядька начитанный. Умный... Соседей зорко оглядывали – не затесался ли кто чужой? В такое-то время всякое бывает. Заметили одного вихрастого, у которого в петлицах гимнастерки что-то непонятное было. – Это что у тебя там обозначено? – В петлицах-то? Так это – лира. Признак музыкальности. – А сам-то ты, выходит, на лире играл? – На трубе! – А где труба-то твоя? – Спрашиваешь! Скоро нам всем труба будет. – Не каркай. – А что? – А то, что и по мордасам получить можешь... Отступая, они еще и сражались (и немцы, угодившие в плен, на допросах признавались: «Это был ад... мы никак не ожидали встретить от вас, отступающих, такое сопротивление!»). ...........................................................................→ ........................ – Так где же вы были? – продолжали пытать Гурова. – А откуда я знаю? – огрызался тот, явно смущенный... Наконец сам Н. С. Хрущев спросил его об этом же. – Маршал, – отвечал Гуров, – отыскал стог сена, забрался в него, бурку свою разложил и говорит мне: давай, мол, Кузьма Акимыч, посидим здесь, чтобы не приставали. – Что? – удивился Хрущев. – Так и сидели в стогу? – Да нет. Иной раз, завидев отступающих, маршал вылезал из сена и показывал, куда идти, где сворачивать. – О чем хоть думали-то... в сено забравшись? – Маршал сознался, что сил нет появляться в штабе, говорил: «А что там делать? Хозяин станет по ВЧ мытарить, а что я скажу в оправдание? Войск нет. От меня потребуют жесткой обороны, для которой сил нет...» Вот так и сидели! – Хорошо хоть, выбрались из этого стога, – сказал Хрущев. – А то ведь знаешь, что я тут думал? И не один я. – Догадываюсь, – согласился Гуров... Только 9 июля Тимошенко удалось залучить в Калач – к аппарату Бодо, и в разговоре со Сталиным маршал открыто и честно признал свое бессилие и слабость своих войск: – Над моей армией нависла серьезная опасность! Вот с этого и надо было начинать, а не отсиживаться на куче сена, разложив под собой героическую бурку эпохи гражданской войны. Язык не повернется, чтобы в этом случае винить и Гурова в трусости (вспомните, как он на танке вырвался из котла под Барвенково – человек смелый!). Но появление Тимошенко в Калаче ничего не изменило: его фронт разваливался, маршал жаловался Сталину, что без подкреплений и авиации ни о каком отпоре противнику и речи быть не может. – Враг очень силен, товарищ Сталин. – А это я без вас знаю, – грубо отвечал Сталин... Наверное, в давних боях за Царицын маршал чем-то угодил Сталину, ибо даже сейчас голова его уцелела. Тимошенко продолжал оставаться героем штурма «линии Маннергейма». Но в Москве наконец-то поняли, что события на южных фронтах стали неуправляемы, а Семен Константинович, кажется, и не был способен управлять ими. В одном маршал был прав: немцы хотели его войска взять в кольцо окружения, а он из этого кольца выкручивался, отступая все дальше и дальше... А куда же дальше? Южный фронт генерала Р. Я. Малиновского рискованно склонялся к Ростову, войска Тимошенко отжимались Паулюсом за Дон, а в рядах наших отступающих бойцов все чаще можно было услышать: – Что ж это, земляки? Весною хотели из Днепра напиться, а сами уже за Дон тащимся. Гляди, так и до Волги недалече. – А мы что? Мы люди маленькие. Скажут остановиться, мы и остановимся. Начальству виднее. – Да где ты видел-то начальство? Лучше в газетку вчерашнюю глянь: на фронте у нас без перемен. Вот и получается, что там, «наверху», ни хрена еще толком не знают... Понятно, что им, рядовым труженикам военной страды, не дано было знать, что «там, наверху», – в ночь на 12 июля —родилась грозная директива Ставки № 170495: «Прочно занять Сталинградский рубеж западнее реки Дон и ни при каких условиях не допустить прорыва противника восточнее этого рубежа в сторону Сталинграда», солдаты не знали, что в Ставке уже смирились с тем, что немцы займут излучину Дона, а им, солдатам, будет разрешено переплывать на восточный берег тихого Дона... В ту же ночь фельдмаршал фон Бок, сильно встревоженный, вышел на связь с Гитлером и стал доказывать, что, пока Вейхс не разделается с Воронежем, дальнейшее продвижение к Сталинграду и на Кавказ опасно для вермахта. – Мой фюрер, не забывайте о флангах, – напомнил он. – Вы мне более не нужны! – отвечал Гитлер, взбешенный тем немаловажным обстоятельством, что какой-то там фельдмаршал осмеливается учить его, бывшего ефрейтора... Гитлер спустил директиву для Вейхса, словно предчувствуя, что сказано в директиве Сталина: «Не позволить противнику отступить на восток и уйти через реку Дон...» Сталин – разрешал, а Гитлер – запрещал! Вейхс никогда не был заметным дарованием в рядах пышного генералитета немецкого вермахта, и он, человек умный, с оттенком грусти известил Паулюса, что именно отсутствие талантов выдвинуло его на высокий пост в такой напряженный момент, – Гитлер, по словам барона, сделал из него удобную пешку, а сам остался ферзем, от которого зависит и участь пешки. – Фюрер запретил русским выкупаться в Доне, приказав задушить их в дуге большой излучины, но – посмейтесь, Паулюс, вместе со мною! – русские уже переправляются на левый берег Дона, никак не желая оставаться в пространстве этой излучины... Немецкие «панцеры» генерала Альфреда Виттерсгейма уже ворвались в мирную Ольховатку, танкисты 14-го танкового корпуса, столь обожаемые Паулюсом за дерзость, мигом растащили с маслобоен все сливки и сметану – котелками и касками, они алчно заглатывали масло целыми кусками, отсюда оставалось всего 30 километров до Россоши, жители которой еще не подозревали о близости врага, наивно полагая, что они живут в глубоком тылу. Паулюс давно не улыбался, усталый. – Барон, – сообщил он Вейхсу, – ожесточение русских накалено до такой степени, что моя пехота отказывается ходить в атаки без танков, а танкисты Виттерсгейма прежде запрашивают прикрытие с воздуха... В тот же день, до предела насыщенный событиями, московские газеты вдруг перестали вспоминать Юго-Западный фронт, который был упразднен. Но газеты, подвластные жесткой цензуре, стыдливо умалчивали о том, что взамен исчезнувшему фронту Сталин распорядился образовать новый – СТАЛИНГРАДСКИЙ, командовать которым оставался опять-таки маршал Тимошенко. Довольный, что так случилось и больше не придется мотаться по пыльным шляхам, маршал, поникший от неудач, выбрался из легковой машины на площади Павших борцов... – Ах, как здесь хорошо! – сказал Семен Константинович. – И словно нет войны. Даже, глядите, за пивом очередь... Сколько тут цветов! Ах, до чего ж я люблю запах цветущих акаций... В газетах, чтобы людей не пугать раньше времени, Сталинград еще не поминался, писалось о том, что наши войска планомерно выравнивают свои позиции (отступая, добавлю я от себя), комсомолец Петухов двумя последними гранатами уничтожил два вражеских танка, прядильщицы Ивановского полотняно-ткацкого комбината взяли на себя новые социалистические обязательства по случаю геройских побед Красной Армии, а концерты латышской певицы Эльфриды Пакуль проходят с неизменным успехом... Ну, так и надо! А в Сталинграде правда благоухали акации. ...........................................................................→ ........................ В густой пылище утопали фронтовые грузовики, сплошь забитые ранеными, в кузовах иных машин везли солдат, столь утомленных, что они не просыпались даже от толчков на ухабах. Какие там дороги? Иногда шоферы гнали свои машины прямо по целине, а взрывы бомб или снарядов на поле подсолнухов осыпали бойцов тучами перезрелых семечек... Пыль, пыль, пыль – почти как по Киплингу! Эта пыль лежала на людях, словно плотное бархатное одеяло. Пить хотелось, только бы – пить.. . – Немцы-то где? – вопрошали встречные. – Да эвон... недалече отсель. Подпирают. – Много их, паскудов? – Бить – не перебить. На всех хватит. Диву даешься! Откуда в Германии столько мужиков здоровых набрали? Кажись бы, уж после Москвы – все ясно, наша взяла, ан нет... Хреново! К отступающим присоединялись жители, обычно те, что помоложе, шли женщины с детьми, и солдаты брали детей на руки, а с матерями, шагавшими рядком, судачили о том о сем, беседуя житейски. В деревнях и станицах собаки уже не лаяли – привыкли к тому, что теперь много-много людей ходит туда и обратно, какой-нибудь Шарик или Жучка иногда для приличия гавкнет из-под забора, но тут же и хвостом завиляет, словно извиняясь за собачью невежливость... Хлебные поля наливались колосом, который в этом году отряхнет свои зерна не в ладонь человека. Сады обогащались плодами, которые деревья роняли на землю, никого больше не радуя. И сама добрая мать-земля заново наполняла пустые колодцы водою, которую выпьют злые пришельцы. Однажды солдаты видели лошадь с оторванной ногою; стоя на трех ногах, она продолжала хрумкать травой. Потом заржала – прощалась. Плакать хотелось вчерашним мужикам от этого ржанья. Жарища была – выше сорока градусов. Полуголые танкисты армии Гота высовывались из люков своих машин, на их груди качались уродливые амулеты, сулившие им бессмертие. Немецкая пехота шагала в нижних рубашках и трусиках. Завидев колонны отступающих русских, немцы горланили еще издали – почти дружелюбно, совсем без воинственной злобы: – Эй, рус, ком, ком... рус, капут! Сдавайс... Нет, теперь-то русские им не сдавались. А скоро отступающие войска Тимошенко заметили, что не вровень с ними, а навстречу им, израненным и оборванным, двигаются новые войска – бодрые, уверенные, отлично обмундированные, идущие не шаляй-валяй, а чуть ли не в ногу – празднично. Словно не ведая того, что впереди ожидает враг, они смело шли наперекор общему потоку – на запад. Как тут не удивишься? – Эй, куда вас понесло, братцы? Там уже немец. – Ты и драпай дальше. А мы знаем, куда нам надо. – Откуда вы, славяне? Какая армия? – Шестьдесят вторая ... непромокаемая, несгораемая! – Скоро на позициях приметили нового генерала. Еще молодой, курчавый, резкий в движениях, недоверчивый к докладам штабов, этот генерал так и лез под огонь, чтобы все видеть своими глазами. При этом – даже в окопах не снимал белых перчаток. – Кто такой? – спрашивали вокруг с большим недоверием. – Чуйков... наш генерал. Из Китая приехал. – А зовут-то его как? – Как и Чапаева – Василием Ивановичем. – Чего это он в белых перчатках, как на параде? – А бес его знает. Видать, фасон держит...

Комментарии (0)