18 поцелуев.
18 поцелуев.
Именно эту цифру, обжигающую и невероятную, Илья выдохнул ей на ухо, приподнимая за плечи с кресла. Его голос был низким, интимным, полным обещания, которое заставило ее кровь пробежать быстрее. От усталости, переизбытка чувств и этого шепота Есения не сдержала тихий, сдавленный стон.
— Осипов, я убью тебя, дурак, — выдохнула она, ее слова потеряли всякую суровость, превратившись в смущенный лепет. Она вновь ударила его кулачком по плечу, но это было скорее прикосновение, а затем театрально надула губы, пытаясь скрыть охватившее ее смущение.
И в этот миг камеры, вечно голодные до подобных моментов, запечатлели все: ее алое лицо, его довольную ухмылку, этот наигранный, но до безумия милый шлепок. Кадр моментально разлетелся бы по сети, подливая масла в огонь.
И тут, словно из-под земли, вырос Никола. Надевая олимпийку на мощные плечи, он проходил мимо и, уловив обрывок их разговора, бросил с каменным, невозмутимым лицом:
— А за слитую карту Еся должна Осипову жаркий секс.
Смех ребят ударил по ней словно холодной волной: лёгкий, беззлобный, но с ехидством, которое резко звенело в ушах. В голове зажглось маленькое, паническое ощущение: «Только не опять… Не хочу быть объектом шуток. Не здесь». Пальцы сжались в кулак, непроизвольно и болезненно — будто искали опору, которой рядом не было.
Повисла гробовая тишина. Дэнни, шедший прямо за ним, услышав это, мгновенно среагировал. В этот момент в комнате повисла липкая тишина. Максим на секунду приоткрыл рот — будто хотел вступиться, но тут же опустил взгляд. Кто-то притворно вздохнул, кто-то уткнулся в телефон. Маленькие, нерешительные жесты: поддержка не дошла до слов. Это молчаливое разделение казалось ещё больнее открытой враждебности.Раздался звонкий, сочный шлепок по затылку Ковача, а следом — несильный, но выразительный пинок ногой в задницу.
— А ну, пошел, болван! — рявкнул тренер.
Никола на секунду завис, будто сам удивившись собственному слогу. Хлопок слов вырвался автоматически — он часто говорил первым, не обдумывая. Когда увидел, как рыжее лицо Есении посинело от стыда, он невольно отводил взгляд: вовсе не злой умысел, а простая, погрешная привычка.