Часть 28. Хотела поставить запятую, но вышла жирная точка.
—Т-тяп, понимаешь... — Я заикнулась от волнения, посмотрела на свои ноги в ботинках. Шнуровка резко начала давить слишком сильно, горловина свитера почему-то стала мешать говорить.
Он терпеливо ждал, молчал, а мне от этого было только хуже. Стоял бы здесь Кот... Хотя нет, не дай Бог! Такой позор, да ещё перед собственным братом, ни к чему мне такая поддержка. Мысли заставили поёжиться и сжать кулаки сильнее, чувство полной беспомощности, какая никчёмная, какая размазня!
—Я... — Голос дрогнул. Вдруг, мысли стали размножаться, голова пошла кругом. По спине прошла ледяная испарина. Нельзя всё прекращать самой, уйди, жди!.. Но язык повернулся сам. —Н-нам надо прекратить... Вообще всё...
Я боязливо заглянула в его глаза. И в них увидела то, что боялась увидеть всю свою жизнь. Что-то в них изменилось. Разбилось. Исчезло. Что-то в один миг сломалось, треснуло. Я едва не закричала от ужаса. Кошмарно взрослые, такие теперь уже пустые глаза бегали по моему лицу. Как стекляшки. Я ждала вердикта, ответа, приговора — чего угодно, тишина становилась невыносимой, всё внутри натянулось.
—Валь... — Неслышно, просто с выдохом вырвалось из горла. —Валь, ты... Я не то сказала, ляпнула, не подумав, давай я объяснюсь? — Почти в панике сыпались оправдания.
—Спасибо, Юль, не надо. — Голос стал каким-то другим, отчуждённым, не тем вовсе.
—Подожди, подожди, Тяпа! — Я не успела. Силуэт парня погрузился во мрак палатки окончательно.
И тут я поняла: я животное, которое сломало человека, что любил его. В раз, точечно. Хотелось ударить себя с такой силой, чтобы забыться навсегда, но даже рука не могла двинуться. Я как окоченела. Собственный поступок стал потрясением, я стояла в полном ужасе и не знала, куда мне деться...
***
Три месяца спустя. Лагерь. От лица Юли.
Прошло около трёх месяцев. За это время Тяпа окончательно от меня отрёкся, и я не имею права его за это судить. Я сама решила, сама сказала, сама отказалась. Винить себя вечно — невозможно. Я старалась отпустить всё, забыть, конечно, было очень трудно, но порой действительно получалось отвлекаться. Отношения с братом не изменились ни на грамм, и слава Богу. Ни я, ни, судя по всему Тяпа не стали ему ничего рассказывать, всё таки это что-то совсем личное, находящееся сугубо между нами.
Мы всем отрядом сидели в курилке. Наша троица всё также была рядом, но теперь разговоров мы не вели никаких. Хотелось отсесть, уйти прочь — лишь бы не чувствовать этого смятения. Троицы больше нет. Есть я и Кот, есть Тяпа и Кот, но Кота, Тяпы и Рыси — нет.