30.

— Я не святая, Олег, — выдохнула я, и это было самым честным, что я говорила за последние недели. — Я просто устала. Устала бояться, устала прятаться. И да, возможно, я безнадёжна. Потому что даже сейчас, после всего, я здесь. Стою с тобой

Его сжатый кулак медленно разжался. Он смотрел на меня с таким смятением, будто видел впервые.

— Я не умею... просить прощения, — проговорил он, и слова давались ему с трудом. — Эти слова для меня пустые. Они ничего не меняют

— Я не жду красивых слов, — тихо ответила я. — Я жду поступков. Одного. Прямо сейчас

Олег замер, в его глазах мелькнула тень страха, будто я потребовала невозможного. Он медленно, почти нерешительно, протянул ко мне руку — не чтобы схватить, а просто... чтобы коснуться. Его пальцы дрогнули в сантиметре от моей щеки.

— Я... не знаю, как это исправить, — повторил он шёпотом, и в этот раз в его голосе была не беспомощность, а вопрос. — Но я хочу попробовать. Если... если ты ещё готова меня слушать

Его пальцы, наконец, коснулись моей кожи. Это был лёгкий, почти невесомый жест, но от него по телу разбежались мурашки. Это прикосновение было настоящим. Таким же разбитым и неидеальным, как мы оба, но — настоящим.

Я закрыла глаза, чувствуя, как что-то тает глубоко внутри.

— Я слушаю — прошептала я.

И в тишине нашего укромного уголка, пахнущего старыми воспоминаниями и горькой правдой, эти два слова прозвучали как начало. Начало чего-то нового. Или, может быть, продолжение того, что мы когда-то не сумели сберечь.

Тишина повисла между нами, густая и звенящая. Его пальцы всё так же касались моей щеки, дрожа от напряжения. В его глазах читалась целая буря — страх, надежда, неуверенность.

— Я слушаю — снова прошептала я, и мои губы сами приоткрылись, выдыхая эти слова ему в лицо.

Это стало последней каплей.

С резким, почти болезненным вздохом он закрыл оставшееся между нами расстояние. Его рука скользнула мне за шею, в пальцы, в волосы. Его губы нашли мои.

Это был не нежный поцелуй примирения. Это было падение. Столкновение. Это было как вдохнуть после долгого удушья — болезненно, резко, но жизненно необходимо. В нём была вся наша боль, весь гнев, все невысказанные слова и всё то отчаянное «прости», которое он не мог произнести.