22.

В голове у меня все еще гудело от злости и этих дурацких звонков. Я сжимала пальцы, чувствуя, как дрожь бежит по коже. Он стоял передо мной, и в его глазах не было ни тени той насмешки, что сводила меня с ума все эти месяцы. Была только какая-то усталая решимость.

«А может, действительно попробовать?»

Эти слова повисли в воздухе, горячие и невесомые одновременно. Я хотела крикнуть «нет», найти колкость, чтобы ранить его, как он ранил меня. Но что-то внутри дрогнуло. Может, эта идиотская фотография, на которой мы выглядели... счастливыми. Может, память о том, как его рука лежала на спинке дивана, и это не было противно.

Я кивнула. Всего лишь кивнула, не в силах вымолвить слово.

И тогда он поцеловал меня.

Это был не тот поцелуй, что я представляла в своих самых яростных фантазиях о мести. Он не был грубым или доминирующим. Он был... исследующим. Теплые, чуть влажные губы, вкус дорогого коньяка и что-то неуловимо знакомое, его. Я ждала, что меня охватит отвращение, что я оттолкну его. Но вместо этого мое тело отозвалось глухой, предательской волной тепла где-то внизу живота.

Он расстегнул молнию на платье — на том самом, бордовом, что он мне подарил. Шелк зашуршал, сползая по бедрам, и я почувствовала себя голой и невероятно уязвимой перед ним. Но его пальцы на моей коже были нежными, почти робкими. Он смотрел на меня, и в его взгляде было не торжество, а какая то трепетность

Я сама помогла ему снять смокинг, запуталась в складках его рубашки, чувствуя под тканью жар его тела, напряженные мышцы спины. Мы двигались к кровати, и каждый шаг, каждое прикосновение стирали границу между враждой и чем-то новым, пугающим и пьянящим.

Он уложил меня на кровать, и его вес придавил меня, но это было не тяжело. Это было... безопасно. Его губы скользнули по шее, к ключице, и я невольно выгнулась, позволив ему глубже вдохнуть мой запах, позволив себе утонуть в его.

Когда он вошел в меня, я вскрикнула. Это было не больно. Это было... окончательно. Стены, что я так тщательно выстраивала все это время, рухнули в одно мгновение. Не было больше Олега-врага, Олега-соперника. Был только он — мужчина, чье тело идеально подходило моему, чье дыхание спутывалось с моим.

Мы двигались не в унисон, а как два шторма, столкнувшиеся друг с другом. В этом не было нежности, была ярость — но ярость уже не борьбы, а освобождения. Каждый толчок, каждый стон был словно признанием: «Да, я тебя ненавидела. Да, я тебя хотела. Все это время».