Глава 15. Эпилог. Десять лет спустя

Тихий вечер окутал дом своим мягким свитером. В гостиной, где когда-то стоял манекен и пахло страхом, теперь пахло яблочным пирогом и сосной. На полу, застеленном мягким ковром, лежал конструктор, а посреди него, свернувшись калачиком, спала старая, седая в морде собака Герти. Рядом, растянувшись на брюхе и уткнувшись носом в лапы, дремал рыжий кот Рыжик.

Из кухни доносился ровный, убаюкивающий гул посудомоечной машины. Уэндэлл, опираясь бедром о столешницу, закручивал крышку на банке с домашним соленьями. На нем были простые потёртые джинсы и серая футболка, обтягивающая все ещё спортивное тело. Шрам на шее больше не казался шрамом от когтей — он был просто частью его истории, как и лёгкие морщинки у глаз, которые теперь появлялись, когда он искренне улыбался.

А искренне он улыбался, глядя на Авраама.

Тот сидел на диване, закинув ногу на ногу, и листал ветеринарный журнал. Его рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, поблескивали в свете торшера. Никакого страха в его зелёных глазах не было уже давно. Только усталость после долгого дня и глубокая, спокойная уверенность.

— Лео уснул, — тихо сказал Уэйн, подходя к дивану и садясь рядом. Он не обнял Авраама, не прикоснулся к нему с показной страстью. Он просто придвинулся так, чтобы их плечи соприкасались. Это было знаком гораздо более глубоким, чем любая страсть. Знаком дома. Знаком принадлежности, которая не душит, а согревает.
— Читал про динозавров, — Авраам отложил журнал и потянулся, с хрустом разминая шею. — Уснул на полуслове, с книгой на груди. Говорит, тётя Аманда обещала свозить его в палеонтологический музей.

Уэйн хмыкнул. Тётя Аманда, когда-то пугавшая его своим проницательным взглядом таксидермиста, стала для них всех настоящим ангелом-хранителем. Именно она, вернувшись из длительной командировки и узнав всю историю, не отвернулась, а стала их главной опорой. Именно она сидела с Лео в те первые, самые сложные годы, пока Уэйн и Авраам зализывали раны и заново учились дышать, не причиняя боли друг другу.

Лео. Их брат. Их сын. Десятилетий мальчик с серьёзными глазами Уэйна и непоседливым характером Авраама. Он не был рождён ими, но был спасён ими из системы, которая грозила сломать его, как когда-то чуть не сломала их. Он был живым воплощением их второго шанса.

— Кристен звонила, — вдруг сказал Уэйн, ломая тишину. — Говорит, у них все в порядке. УЗИ показало девочку. Предлагает нам стать крестными. Говорит, ребёнку понадобится «уникальный опыт воспитания».

Авраам усмехнулся. Бывшая сутенёрша Уэйна, язвительная и циничная Кристен, нашла любовь, вышла замуж за тихого архитектора и теперь с удивлением обнаружила, что ждёт ребёнка. Мир ироничен.

— Надо будет передать ей тот вязаный конверт, что тётя связала. Пусть знает, что у нашей банды есть традиции.

Уэйн больше не работал в борделе. Иногда, когда накатывала тоска по дороге или нужно было подумать в одиночестве, он выезжал на старом, но ухоженном «Кадиллаке» на ночные смены в такси. Но это было редко. В основном он занимался домом. Обустраивал сад, который теперь был не джунглями, а аккуратным, цветущим пространством, ремонтировал мебель, писал странные, мрачноватые картины, которые продавались в одной маленькой галерее и находили своих ценителей.

Авраам остался ветеринаром. Его клиника процветала. Он был тем доктором, который мог успокоить и самого нервного хозяина, и самого агрессивного пса. Иногда, очень редко, в его глазах вспыхивала старая, холодная ярость, когда он сталкивался с жестокостью. Но теперь у него был Уэйн, который одним взглядом мог вернуть его из прошлого в настоящее. И был дом, в который нужно было возвращаться.

Сегодня вечером они были одни. Лео гостил у тёти Аманды, с нетерпением ожидая того самого музея.

Тишина в доме была звенящей, но это был мирный звон. Не та тишина, что предшествует буре, а та, что царит в самом центре уюта.

— Хочешь принять ванну? — Негромко спросил Уэйн, его пальцы коснулись запястья Авраама. Не приказ. Предложение.

Авраам посмотрел на него и кивнул. — Да. Хочу.

Они поднялись наверх. Ванная комната была большой, с огромной старомодной чугунной ванной. Уэйн пустил воду, добавил пену с запахом кедра и сандала. Они разделись молча, привычно, не стесняясь шрамов — ни старых, ни новых. Их тела изменились за десять лет, но желание, что вспыхнуло между ними в тот дождливый день, не угасло. Оно трансформировалось. Стало глубже, сложнее, собственническим в хорошем смысле этого слова.

Уэйн вошёл в воду первым и потянул к себе Авраама. Тот оказался у него на коленях, спиной к его груди. Горячая вода обожгла кожу, пар затуманил зеркало.

Сначала были нежные прикосновения. Руки Уэйна скользили по плечам Авраама, по груди, по животу, смывая остатки дня, усталость, лёгкую повседневную грязь. Но очень скоро нежность сменилась знакомой, грубой жаждой. Пальцы впились в бедра, губы прижались к шее, не целуя, а почти кусая.

— Мой, — прохрипел Уэйн ему в ухо, и в его голосе звучала вся та же первобытная мощь, что и тогда, в первой главе их обшей истории. Но теперь за этим не стояло угрозы уничтожения. Стояло обещание. Обещание того, что эта собственность — навсегда. Что его не бросят. Не предадут.

Авраам откинул голову на плечо Уэйна, его дыхание участилось. Он потянулся рукой назад, вцепился пальцами в мокрые волосы Уэйна.

— Твой, — выдохнул он в ответ. И это было не подчинением, а клятвой. Взаимной.

Их любовь в ту ночь была такой же, как и они сами — грубой, отчаянной, местами болезненной. Это был не секс нежности, а секс двух выживших, которые помнят вкус крови и цену жизни. Уэйн был властным, требовательным, он говорил ему на ухо те самые развратные, грязные слова, от которых когда-то Авраам закипал от ярости, а теперь закипал от возбуждения. Это был их язык. Язык тьмы, которую они приручили и превратили в часть своей любви.

Но когда страсть достигла пика и они, тяжело дыша, лежали в остывающей воде, грубость сменилась той самой нежностью. Уэйн нежно вымыл пену с спины Авраама, провёл пальцами по свежим следам от своих ногтей.

— Прости, — тихо сказал он.
—Не извиняйся, — так же тихо ответил Авраам, поворачиваясь к нему и касаясь губами шрама на его шее. — Всегда твой.

Они лежали так ещё долго, пока вода не стала совсем холодной. Потом вытерлись большими мягкими полотенцами и пошли в спальню. В их спальне не было наручников и медицинских саквояжей. На тумбочке стояла фотография: они втроём, Уэйн, Авраам и Лео, смеющиеся, на фоне того самого озера, где когда-то провалилась рыбалка.

Уэйн обнял Авраама сзади, прижавшись лицом к его спине. Их дыхание синхронизировалось.

Десять лет.
Не девять дней на спасение,а десять лет жизни.
Они не стали другими. Они остались собой — Уэндэллом с его тёмными безднами и Авраамом с его яростным сердцем. Но они нашли способ носить свои шрамы не как клеймо, а как доспехи. И свой дом — не как ловушку, а как крепость.

Завтра они поедут за Лео к тёте Аманде. Будет шумно, вкусно и по-домашнему неловко. А потом вернутся сюда, в свой тихий, пахнущий пирогом и сосной дом.

И всё будет хорошо. Потому что девять дней закончились. А десять лет — это только начало.