Глава 6.

Откинув серый взгляд на задний план, где лежало на сиденьях тело Авраама, он произнёс вслух:
– Сумерки сгущались над моим поместьем. – Улыбнулся парень и погладил приятельницу Герти. В гостиной, в плакучих лучах дождя, вырисовывалась жутковатая картина: Авраам, одетый в винтажное, кружевное темноватое до колен платье, без чувств, крепко привязан к обветшалому креслу, словно экспонат в музее забытых кошмаров. Рядом, как безмолвный страж, возвышался серый манекен, безжизненный и пугающе реалистичный.

Не так давно Уэндэлл вернулся домой. Сначала, словно с хрупкой куклы, он снял с Авраама обувь, затем, с трудом, перетащил его тело в ванную, где заковал в наручники и закрыл там. После этого, словно ничего не произошло, он принялся разгружать вещи, приготовленные для их совместного отдыха, а ещё был спрятан гаечный ключ в кровати, под тяжёлыми матрасом.

Затем он вспомнил о Герти, своей голодной собаке. – Бедняжка так и не получила ни кусочка шашлыка! Наверное, ты мечтала о сочном лакомстве, с самого утра? – Проговорил Уэйн, засыпая ей в миску собачий корм, кладя рядом самый сочный и большой кусок приготовленного мяса.

Проходя по гостиной, Уэндэлл чувствовал, как адреналин и страх борются в его душе. Он все ещё не мог понять, как поступить правильно. Авраам был его другом детства, и то, что он собирался с ним сделать, казалось ему личной трагедией. Только вместо спасения – бессознательный друг в ванной, и равнодушный, печальный, вперемешку взгляд хозяина дома. «Пути назад уже и быть не может. Тело Авраама лежит без сознания у меня в ванной». Уэйн вошёл в комнату и несколько минут смотрел на парня с печалью в глазах. «Он… словно сошёл с обложки журнала. Но… что-то в нем не то. Его хочется пожалеть. Может, я выбрал не ту жертву?» – пронеслось у него в голове.

Уэндэлл методично раздевал Авраама, снимая слой за слоем: сначала кожаную куртку, затем полосатый свитер, светлую футболку и, наконец, джинсы вместе с нижним бельём. Он всегда так делал – обыскивал одежду жертв, а потом тщательно стирал её. Именно благодаря этой привычке Уэйн обнаружил в потайном кармане кожанки Авраама несколько шприцев.

– Значит, это ты мне приготовил, Авраам? – проворчал он, хмурясь. Спрятав находку в свой карман, он бросил одежду Авраама в стиральную машину. Затем разделся сам, скинув джинсовый костюм и остальное.

Включив душ, Уэндэлл принялся осторожно мыть спящего Авраама, словно ребёнка. Он нежно намыливал его спину, руки, ноги… Ему нравилось его тело, каждая родинка, нравилось наблюдать за его дыханием. Он мог бы нарисовать его с закрытыми глазами, и эта мысль, кстати, ему нравилась.

Затем Уэндэлл залез в душ сам, и они просидели под струями воды ещё тринадцать минут.

После принятия ванны Авраам уже был перенесён  на руках Уэйна в спальню, которая была оформлена в винтажном стиле: стены были обиты тёмными обоями, а мебель изысканно резная, с лёгким налётом времени. Сам Авраам был одет по желанию Уэйна в темноватое платье с кружевами, которое казалось неуместным, но в то же время придавало ему некую загадочность.

Крепкие верёвки, которые сковывали его руки и ноги, не оставляли шансов на побег. Рядом с ним стоял голый манекен, его безжизненное тело казалось странным контрастом к живому, но беспомощному Аврааму. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием Уэндэлла.

Уэйн, сидя за столом, сосредоточенно записывал в свой дневник всё, что происходило с Авраамом. Его лицо было сосредоточенным, а глаза светились азартом. Он словно наслаждался процессом, фиксируя каждую деталь, каждое мгновение, которое они провели вместе. Тусклый свет лампы отбрасывал мягкие тени, создавая атмосферу таинственности и напряжённости.

«Он уже должен был проснуться... но он всё не..» – Уэндэлл не успел договорить про себя, как услышал шорохи со стороны Авраама. Сердце кольнуло тревогой. Он отступил в тень, туда, где в полумраке стоял его небольшой медицинский саквояж. Быстро, но уверенно, он достал оттуда шприцы, уже наполненные раствором для внутримышечного введения – «sibazon». Уэндэлл замер, словно хищник, притаившийся в засаде. Он не двигался, не издавал ни звука, только пристально наблюдал за парнем.

Просыпаясь в полудремоте, Авраам зашипел от боли в голове. Он хотел было взяться за голову, но понял, что ограничен в движении из-за верёвок.
«Какого чёрта произошло?» – Подумал было он. Последнее, что Авраам помнил, так это как он придерживал крышку капота, потом его ни с того ни сего поцеловал Уэндэлл, а после темнота.

В тусклом свете комнаты он пытался сфокусировать свой взгляд и понять где он чёрт возьми оказался. Осмотревшись и ощутив на себе пристальный взгляд стоявшего человека в тени, Авраам понял, что он доверчивый дурак.
Он словно попал в прошлую, неопытную версию себя.

После новоселья, что было 20 лет назад у Авраама все пошло под откос. В один из дней к ним в дом пришла служба опеки и заявила, что в их доме по словам соседей, происходит акт насилия над ребёнком. Родители мальчика тогда сильно поссорились. Его отец хотел защитить своего сына от жены и лишить её родительских прав, но она стала на него клеветать. И служба опеки почему-то поверила ей.

После всех разбирательств и свидетелей, стало ясно что жена лгунья. Её лишили родительских прав, отдав ребёнка на воспитание отцу, несмотря на то, что он был не родной. Его жена, на тот момент она её ещё не была его женой, когда-то полюбила мужчину и родила для него сына, а он её отверг и она на всех обозлилась. Хотела избавится от ребёнка, но потом появился Джозеф, отчим Авраама, который до безумия её любил и предложил ей свою руку и сердце. Грейс, мама Авраама, согласилась на это, думала что заставит ревновать того мужчину, но ни какой реакции с его стороны не было и поэтому по сей день они были вместе.

Какое-то время Авраам с отцом жили душа в душу. Воспитывать мальчика помогала тётя мальчика. Аврааму нравилось жить со своим отчимом, но он никогда так его не называл. Для него он был папа.
В один из дней Джозефа увольняют с работы и он решает напиться, забыв от стресса, что у него есть ребёнок. Тогда Авраам получил первую пощёчину от своего папы. Потом алкоголь будто заполонил их дом и шкала побоев между матерью и отцом вдруг резко сравнялась. А история со службой опеки снова повторилась. Так он оказался в приюте.

Здесь он снова встретил Уэндэлла. Авраам не понимал почему он тоже оказался здесь, а другой не говорил. Но не смотря на это общаться они не переставали. Так они стали чаще проводить время вместе. До того момента пока его тётя не усыновила его и не забрала к себе домой. Старый дом они продали, а деньги от них отложили на учёбу Авраама.

Ему было 14, когда он впервые убил. Он шёл со школы домой с одноклассником. Друзьями их назвать было нельзя, но он был единственным с кем Авраам, хоть как-то контактировал. Они решили скоротить путь по просьбе Эда. Дорога почему-то казалась Аврааму длинной. Он хотел спросить почему они просто не пошли обычным путём, как тут Эд внезапно стал к нему приставать.  Место было безлюдным и звать на помощь было бесполезно. Поэтому чтобы спасти себя Авраам решил пойти на поводу второго и потом, когда он потеряет бдительность действовать. Сколько отвратительных слов он слышал от Эда, что по сей день он помнит их. Дождавшись момента, парень нащупал бутылку и зарядил ею со всей силы по голове одноклассника. Тот рухнул на землю. Авраам тогда от накатившей неприязни к нему решил избавится от тела. Ему было плевать жив он или мёртв, но факт того что он избавит мир от такого мусора, придал ему силы. Он потащил тело к канализации, открыл крышку люка и сбросил его туда. Тело того парня на удивление так и не нашли, но листовки о пропаже парня тогда висели везде.

А сейчас он будто снова оказался в прошлом.
«Не уж то я ошибся в нём или карма меня настигла и сегодня я поплачусь за всё, то что я когда-либо сделал? Куда делось моё чувство самосохранения и почему я, блять, оказался в такой ситуации? Как я мог не заметить? Чёрт! Попасться в собственную ловушку и не понять этого. На это способен только такой идиот как я». Осознав свою беспомощность и  отсутствие своей одежды, но наличие другой, не довело Авраама чуть ли до истерики. И он решил заболтать Уэйна ибо ему уже терять было не чего.

–Так вот какие планы были в твоё головушке. Что нравится, то что ты видишь? Я полагаю ты и шприцы мои нашёл. За них я не собираюсь оправдываться.
–Могу сказать, что ты первый кто застал меня врасплох. Думаю что все кто пытался это сделать ликуют в своих гробах. Ты действительно постарался.

Уэндэлл, слыша тарахтелки закованного Авраама, просунул незаметно для него свои приготовленные шприцы к себе в левый рукав серой рубашки. Его фигура, словно вырезанная из мрака, шагнула вперёд, и каждый его шаг отдавался в тишине, как удар молота. Его глаза, осколки холодных звёзд, сверкнули, когда он вытащил шприцы из кармана  классических брюк и тихо сказал:
– В мои планы вошёл ты, когда подвернулся мне тем утром в луже. Это верно. Но разве это у меня в карманах были шприцы...?

Шприцы в его руках блеснули, как капли ртути, и он сжал их так, будто это были не хрупкие стеклянные трубки, а сама жизнь Авраама. С хрустом, напоминающим треск костей, он разломил их у лица Авраама, и жидкость, словно яд, капнула на пол, оставляя за собой след, как будто пол сам отравлял себя этой сонной дозой.

Словно загипнотизированный, Уэйн двинулся к тумбочке у двери и извлёк на свет божий свой запыленный фотоаппарат – предмет его особого трепета. Под ним, словно ненужный хлам, ютились старые, пожелтевшие снимки его родителей. И тут, будто током пронзило, Уэйн замер, зажав в руках устройство: "Материнские глаза, полные доброты! Она всегда старалась угодить этому самодовольному индюку, который на фото целует её в щеку. Этот человек воплощал в тайне от своё жены свои грязные фантазии в жизнь. Ненавижу тебя... В один миг ты разрушил мою семью. Да я бы всё вытерпел, лишь бы она жила! Но её больше нет. Моей матери больше нет. Она была моей семьёй, и никто другой мне был не нужен.

Некоторые детские воспоминания словно въелись в память только потому, что случились в тот год – год смерти мамы. Помню, как мы пекли пирог для новых соседей. Помню того мальчишку, которого мама так хвалила, и помню синяки на его теле. Именно я, плачущий сказал маме присмотреться к соседям, после одного жуткого случая.

Я собирал стекляшки возле их дома и, поддавшись детскому любопытству, решил заглянуть во двор. Думал, найду там ещё осколки ярких красок и позову мальчишку гулять. И вот я стою у двери и слышу, как ругаются, кричат и плачет ребёнок. Слушал до последнего, пока мальчик хныкал, захлёбываясь в слезах. В тот миг я почувствовал, что это тот самый крик души, который рвался из меня, когда приходило это чудовище. Я вернулся домой в слезах, а мама успокаивала меня. Помню, как отец легко так сказал: «Ругают – значит, есть за что».

28 сентября 1980 года, спустя шесть дней после того, как я рассказал маме о мальчике с синяками, мама, нашедшая кассету с изнасилованием меня моим собственным отцом была убита этим Уродом. В тот день исчез и Урод, и моя единственная Семья – Мама. Чудовище объявили в розыск, но так и не нашли. С того дня я ничего не помню. Детский приют стал для меня убежищем."

Уэндэлл, стиснув фотоаппарат так, что костяшки побелели, вдруг услышал резкий щелчок затвора. Мгновение ока, и в кадре – призрак прошлого, лица родителей.

– Знаешь, тебе бы помада не помешала, – ухмыльнулся Уэйн, будто давая ценный совет. Подскочив к столу с зеркалом, он выхватил тюбик бордовой помады. Держа в одной руке «орудие пыток» – фотоаппарат, а в другой – «оружие красоты», Уэндэлл надвинулся на Авраама. Его дыхание, обжигающее, как дыхание самого дьявола, опалило лицо жертвы. Растрепав волосы Авраама, словно готовя холст к шедевру, он нежно приподнял его подбородок и, словно художник, начал выводить бордовый контур на его губах. Ни слова больше. В полумраке комнаты, как безумный фотограф, он начал съёмку Авраама.

Авраам ждал чего угодно со стороны Уэндэлла, но не этого. «Это что фишка такая фоткать пред смертью?» – Подумал он.
Ещё эти чёртовы верёвки сильно давили, надо ж было так завязать, и это платье. Откровенно говоря всё для него было слишком. Аврааму хотелось просто отдохнуть на природе и во что это обернулось. С самого начала ему не везло с людьми, половыми партнёрами, родителями. Ему просто все надоело. Он уже думал когда наконец в его жизни появится белая полоса, но она почему-то обходила его стороной.

Пытаясь хоть как то подцепить верёвку сзади и избавиться от нехватки воздуха он не выдержал и сказал не подумав:
–Долго это все будет продолжаться? Спектакль Погорелого театра. – Будто пытаясь вывести второго.

Осознав масштаб бедствия ему хотелось себя ударить за это, но продолжил поливать масло в огонь, включив внутреннего «рационализатора». Терять то ему уже было не чего или просто внутренний мазохист дал волю слову.

–Может развяжешь меня и мы продолжим вечер в более приятной обстановке? Ты ведь хотел поговорить? Рассказать о себе. – «Мне конец! Что я несу? Я сведу себя в могилу?» А может это как-то даст выиграть ему время на продумывание плана побега думал он, успокаивая себя, но это ему не помогло.

В полумраке спальни, Уэндэлл Эдельман, словно одержимый, плясал свой безумный танец вокруг связанного Авраама. Вопросы парня, как назойливые мухи, лепетали в воздухе, но Уэндэлл хранил молчание – глухое, как гробница. Казалось, он слышал шёпот самого отца, вещающего из-за тонкой стены реальности, он будто становился духом, который вселялся в Уэйна. Авраам, в жалком подобии женского платья, в руках безумного кукловода. Уэйн изгибал его в немыслимых позах, словно стремясь вывернуть наизнанку саму суть человеческого достоинства. Манекен, холодный и безжизненный, становился зловещим партнёром в этой извращённой игре. Мужчина, с маниакальным блеском в глазах, силился запечатлеть сцену, где отчаяние сплеталось с кощунственной похотью.

Взгляд Уэндэлла был подобен осколку лунного света, он пронзал тьму. Он был сдержан, но под маской спокойствия начиналась буря. Возбуждение, текло глубоко по венам, под его кожей, и молнией врезалось в разум, питаясь мерзостью создаваемой им картины,  в то время как щёлкал затвор камеры, фиксируя извращённые позы Авраама.

Закончив серию снимков, Уэндэлл медленно опустил фотоаппарат. Внезапно, нарушив гнетущую тишину, он тихо спросил:
– Какое твоё любимое число?​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

Игнорирование с противоположной стороны стало все больше раздражать Авраама. Он хотел хоть каким-нибудь образом заставить Уэйна снять с себя верёвки, а того будто интересовало удовлетворение собственных потребностей, а потом уже действовать. Он не был похож на того доброжелательного человека, что помог ему неделю назад и на того милого мальчика, которого повстречал 20 лет назад, тоже был не похож.

Авраам решил, раз его не хотят слушать, то он поплывёт по течению и станет послушным, словно надрессированная собака. Так, он думал, Уэндэллу надоест возится с ним и у него появится шанс на спасение.

Засунув свою гордость глубоко внутрь послушно ответил:
–Девять. – Это был день из первой встречи: 9 сентября 1980 год. Эта цифра будто преследовала его всю жизнь. Словно он кот, у которого 9 жизней и эту жизнь Авраам явно проёбывал.

Ответ прозвучал, и Уэйн медленно обвёл взглядом комнату. Тяжёлые, почти бархатные тёмно-синие шторы полностью закрывали два окна, погружая помещение в полумрак. Слева от массивной деревянной двери, в углу, стоял зловещий медицинский саквояж, намекающий на широкий спектр содержимого – от безобидных лекарств до чего-то гораздо более пугающего. Справа от двери располагался письменный стол. Обычно на нем Уэйн составлял досье на своих жертв, но сами записи всегда хранились в его кабинете. В другом углу, жутковатым акцентом, свисали цепи и ошейник, предназначенные для удовлетворения его тёмных прихотей. Напротив окон, на другой стороне стены, возвышался огромный шкаф, а рядом с кроватью стоял небольшой стеклянный столик, где Уэйн обычно наслаждался вином. Между окнами, на небольшом диванчике, сидел связанный Авраам. – «Если это действительно тот Авраам из моего детства, я совершил чудовищную ошибку, показав ему свою истинную сущность. Но если он всего лишь очередной поклонник, жаждущий моего внимания, я смогу утолить свой голод», – думал Уэйн.
Оторвавшись от своих мыслей, Уэйн убрал фотоаппарат обратно на полку. Он подошёл к Аврааму, поставил ногу на диван и грубо схватил его за рыжие волосы, прижав парня к дивану горою своих мышц. Расстёгивая другой рукой ремень, он прошептал:
– Ты знаешь, что я не терплю сопротивления. — Уэйн приблизил голову Авраама своей рукой, как будто предлагал деликатес, от которого нельзя отказаться. Возбуждаясь ещё сильнее от вида Авраама, его удав стал только больше, словно накачанный стероидами.  Тогда, смотря со страстью на парня, он перевернул его спиной к себе, и Авраам, связанный верёвками, как эротический подарок судьбы, только охнул, когда Уэйн одним движением задрал его платье.

Он накинулся телом на парня, одной рукой под платьем лаская его соски, а другой держа его за горло, как будто боялся, что тот ускользнёт. Найдя точку, где весь мир будто сужался до одного человека – Авраама, он вставил склизкий агрегат. Движения Уэйна были резкими, и каждый толчок, как удар молнии, заставлял Авраама терять контроль над собой. Нога Уэйна всё также находилась на обивке кожаного дивана. Его дыхание было горячим, и Уэйн почувствовал, как тело Авраама отвечает на этот вызов, несмотря на страх:
– Смотри, как ты реагируешь... Как будто твоё тело знает, кому принадлежит, – с удовольствием в голосе произнёс Уэндэлл. Когда пальцы впились в его соски, будто когти хищника, вцепившиеся в добычу,  тело Авраама напряглось, как тетива лука перед выстрелом, а член пульсировал в крепкой ладони Уэйна, горячий и тяжёлый:
– Девять дней… У тебя девять дней, чтобы воскресить призрака детства, призрака мальчика, который, как мне казалось, был убит своими родителями. У тебя девять дней, чтобы доказать мне, что ты – не фантом, не искусная имитация, а живое воплощение моих самых сокровенных воспоминаний, – слова становились будто хриплым вздохом.
– Цена ошибки – не просто отказ, а нечто гораздо более страшное, то, что я уготовил всем тем, кто вёлся на меня с раскрытым ртом. Я не знаю, что именно я ищу в тебе, какие слова, какие поступки должны убедить меня в твоей подлинности. Даю тебе девять дней, чтобы доказать, что ты – тот самый мальчик, который когда-то согрел моё сердце. И если ты им окажешься, то останешься со мной навсегда, если же ты человек, которого я никогда в своей жизни не встречал, то отправишься к праотцам.
–Да б..блять, Уэй..н, я.. – от каждого толчка  Авраама будто током прошибало, что он слова забывал, иной раз вовсе глаза от удовольствия закатывал. Когда у него в последний раз был хороший секс, он и не помнил. Обычно все заканчивалось слишком быстро или сам являлся инициатором. Он даже подумывал, что у него пропало либидо, какое-то время, а потом просто на все забил.

Нынешнее положение его будто наполнило от пяти годового голода. Авраам боялся стать как мать. Старался избавиться от всего, что напоминало ему о ней. Как-то он думал, чтобы избавиться от любых плотских утех, но у него не получилось. Его мать, Грейс, в прошлом, когда не было отца, приводила своих ухажёров домой. Это всегда плохо заканчивалось. Кто-то просто приходил и уходил, а кто-то не из благих побуждений приставал к Аврааму. Он боялся говорить отцу, зная что ему за это будет от матери.

С каждым толчком верёвки вписались в его кожу, но от переполнявшего возбуждения Авраам будто не чувствовал боли, ему просто хотелось кончить, зная что на следующий день будут синяки, которые долго не будут сходить.

–Д..девяь,...да по..нял...я. Я...и...так...всё....ах..для
тебя сделаю. Только дай..кончить..про..шу.

Уэйн, внимая прерывистому голосу Авраама, натягивал верёвки, словно маэстро, дирижирующий симфонией мучений:
– Авраам, плоть не лжёт, верно? Ты - натянутая тетива, извергающая стоны жажды. Какой же ты… восхитительно порочный и... дьявольски прекрасен в своём падении. – Практически незаметно улыбался Уэйн.

Вдруг он швырнул скованного Авраама на пол, его тело прижалось к грубой древесине.

– Неужели тебе нравится такое обращение? Хочешь излиться? Тогда я усилю хватку, – прошептал Уэйн.

Затем он рывком поднял бедра Авраама, заставив его встать на колени, и его властная рука вновь сжала член Авраама. Он мучил его, словно скульптор, придавая форму похотливой скульптуре из глины. Одновременно, он сам проникал в Авраама, стирая границы дозволенного. Уэйн был неудержим. Он возвышался над ним, словно молот, вбивая свою плоть в Авраама.
С каждой каплей, упавшей на пол, тьма за окном сгущалась, и комната незаметно превратилась в кромешную ночь. Уэйн склонялся, чтобы вдохнуть запах Авраама в место, где должны были бы расти крылья, если бы тот был ангелом.

– Мммм...Сейчас…мой Ангел – простонал Уэйн и в экстазе сжал шею Авраама.​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​
– По...жа...луйста..Хватит..ме..ня мучить..– прохрипел Авраам. Ему было так хорошо и мучительно больно, казалось даже, будто он забыл обо всем, что хотел спросить или рассказать Уэндэллу.

Внезапный трезвон мобильного разорвал тишину комнаты.

– Да чтоб тебя… – пробормотал Уэндэлл, нехотя отрываясь от момента. Он надеялся, что звонок прекратится, позволяя ему вернуться к прерванному занятию. Но настойчивая мелодия продолжала назойливо вторгаться в их личное пространство. С тяжёлым вздохом он выудил телефон из кармана:
– Слушаю, Кристен, – произнёс он с явной неохотой.
– Уэндэлл! Где тебя носит?! – в голосе Кристен слышалось крайнее раздражение. – Я до тебя еле дозвонилась! Ты вообще чем занят? Почему тебя не было на встрече с клиентом?
– Ну, Кристен, давай без криков…
– Ты хоть понимаешь, какой это был важный кли… – но Уэндэлл не дал ей закончить.
– Слушай, Кристен… Ты ведь знаешь, что я лучший из всех ваших парней. В чём дело? Кто больше всех приносит прибыль в ваш бордель? Я – золотая жила! Бриллиантовая задница! Так что расслабься и дай мне насладиться моментом. Авраам тут ждёт не дождётся, понимаешь?
– Э? Какой ещё Авраам??? Да в прочем... Ладно-ладно, не начинай!! – Кристен вздохнула. – Просто в следующий раз предупреждай! И да, клиент был из Саудовской Аравии, с личным гаремом! Ты упустил шанс всей жизни!

Уэндэлл закатил глаза. Гарем? Да он и с одним Авраамом не успевает! Звонок завершился.

Уэндэлл, с хищным блеском в глазах, перевёл взгляд с горящего страстью Авраама на собственные руки, сжимающие верёвки. Ухмылка тронула его губы.
– Что ж, кажется, кто-то сегодня не получит чаю с печеньками, – промурлыкал он, и в следующую секунду его тело уже накрыло Авраама, словно победный флаг.

Обхватив талию пленника, Уэндэлл ловким движением перевернул его на бок, приподнимая колено.
Неужели ты думал, что я просто так оставлю тебя лежать? – прошептал он, и его дыхание опалило ухо Авраама. Влажный стон был ему ответом.

И вот, словно пипец какой талантливый танцор, он вновь вошёл в него, на этот раз уверенно и глубоко, ведя толчками и ласками к вершине блаженства.  Авраам извивался в его руках, верёвки врезались в кожу, но стоны удовольствия заглушали любую боль.

– Ещё немного, ещё чуть-чуть, – шептал Уэндэлл, чувствуя, как тело Авраама напрягается в предвкушении. И вот, момент настал – взрыв ощущения, который бил прямо в голову, обрушившийся на них обоих. Крики, стоны и сила рук, которая сжимала тело Авраама.

Когда все стихло, Уэндэлл откинулся назад, тяжело дыша.
– Ну что, понравился чай? – Спросил он с лукавой улыбкой. Авраам, все ещё связанный, лишь слабо застонал в ответ.

Авраам пытался отдышаться от накала страстей, что был несколькими мгновениями ранее. Он не думал, что хороший секс будет ждать его только после похищения, которое не планировалось в его ближайшем будущем. Несмотря на чувство самосохранения, что покинуло его с самого начала, его неуравновешенное эго было довольно. С самого первого дня их встречи Авраам всеми фибрами чувствовал к Уэндэллу влечение. И факт того, что он мог оказаться другом его детства, не отменял того факта, что он его хочет. Во время ожидания их встречи, Авраам думал, что сотрёт обе руки, но благодаря в данной ситуации они ему не пригодились.

Сейчас он даже поднялся не мог, от непривычки и голос по ходу сорвал. «Пиздец. Угораздило ж меня».
Он столько раз менял своё мнение о нем, что потерял счёт, а может Уэйн просто «выбил» из него все мысли к чертовой матери.
–Чаи ты явно умеешь готовить..–с хрипловатостью в голосе произнёс Авраам. Он пытался хоть немного пошевелится, но в каких позах он тут "летал" дали о себе знать. Поясница болела, запястья стёрты от перенатяжения верёвок. Он даже не помнит как на полу оказался. Или у него просто просто сотрясение мозга? Нет, не мозга, а всего тела.

Выйдя из стадии эйфории, на него стало накатывать чувство боли во всём теле. И слова о том, что Уэндэлл замечательный «чаевар» ушли в закат. Хотя кого он обманывает.

Перспектива быть в неволе ему всё ещё не нравилась на данный момент, но сам процесс ограничения свободы во время прелюдий его возбуждала. Будто Уэндэлл знал все его сокровенные желания.

–Блять..–прошипел от накатившей боли, словно кот, Авраам. –Может снимешь их, а ли боишься, что убегу? –Взглядом указывая на верёвки.
–Или собрался продать меня тому шейху в качестве компенсации? Осталось только в ковёр закатать и прицепить огромный бант. – Последнее предложение он пробормотал про себя.
–А ещё, я не в праве что-либо у тебя просить в данной ситуации, но я буду не я если не спрошу.
Почему ты просто не хочешь верить, что я могу оказался тем мальчиком? Ты дал дал мне девять дней. Это может значить, что ты надеешься на то, что это могу быть я.

В практически в полумраке комнаты, раскинувшись на полу, Уэндэлл не отрывал взгляда от потолка, словно пытаясь разглядеть в темноте ответы на мучившие Авраама вопросы. Его голос, обращённый к Аврааму, прозвучал резко:
– Твоя принадлежность ко мне – вот причина твоей несвободы. – Повернувшись к собеседнику, он невольно отметил про себя, насколько зловеще прозвучала эта фраза, словно сошедшая со страниц бульварного романа. Несмотря на серьёзность в его взгляде, в глубине глаз мерцала искра, выдававшая его интерес к Аврааму.

– Прими это как предостережение, – продолжил Уэндэлл.
– Настанет день, когда я украшу тебя бантом, и ты поймёшь, кто здесь хозяин.– В его воображении уже возникла комичная картина: Авраам, перевязанный лентой, с недовольным выражением на лице.
– Хотя, если ты начнёшь сопротивляться, это будет ещё пикантнее… – пробормотал он, не в силах сдержать игривую мысль.

– Авраам, вот ещё, пожалуйста, помолчи, – прошептал Уэйн, его голос был полон нежности, но в то же время в нем звучала властность. Он не хотел, чтобы эта тема всплывала.

В голове Уэйна бушевала буря. «А вдруг это не он?» – эта мысль терзала его. Слишком много совпадений, слишком похожие истории, но люди – как синонимы, вроде бы одно и то же, но с разными оттенками. Он вспомнил тот день, когда был ещё ребёнком. Отец, как всегда, пьяный, вернулся домой. Мать была на работе, и Уэйн, дрожа от страха, забился под кровать в их спальне. В то время они жили почти в одиночестве, соседей почти не было.

Тяжёлые шаги гулко отдавались в коридоре, приближаясь к его комнате. Дверь распахнулась, и ввалился отец. Он шатался, пытаясь стянуть с себя куртку, и было видно, что он совсем пьян. В какой-то момент из его рук выпал конверт и шлёпнулся на пол рядом с тумбочкой, придвинутой вплотную к кровати. Отец этого даже не заметил, продолжая неуклюже раздеваться.

Маленький Уэйн, затаив дыхание, наблюдал за ним. Он не понимал, что это за конверт, что в нем лежит. Он вообще тогда ещё не умел читать.

Лишь спустя годы, когда он научился читать в школе, Уэйн вспомнил тот вечер. Он нашёл старый, пожелтевший конверт, затерявшийся между тумбочкой и кроватью. Внутри лежало письмо, написанное дрожащим почерком. Письмо от девушки по имени Грейс. Она писала отцу, сообщая о беременности и умоляя его бросить семью и быть с ней. Только тогда, в семь лет, Уэйн понял, что у него есть единокровный брат.
«Если ты окажешься моим братом? Что будем делать?» – Пронеслось в голове Уэйна, а сам в эту же секунду не мог отвести взгляда от Авраама. Он повернулся к нему всем телом, нежно обхватил его голову руками и тихо поцеловал в губы.

План по послушанию уже для своего «хозяина» не сработал. Поэтому он смирился со всем ибо сил у него никаких не было. И почему то Уэндэлл всё ещё его игнорировал. То ли он его в прям не помнит, то ли он просто не хочет принимать того факта, что они знакомы. В какой-то степени это бесило Авраама. Если б он мог, то вытряс бы с него все его чёртовы сомнения.

Почему он думал, Уэндэлл это –его друг детства? Прозвучит бредово, но Авраам всеми фибрами чувствовал, что это он. Словно потерянные родственные души снова встретились. С самого первого дня их встречи он испытывал к нему сильный интерес, а потом повстречав его в приюте, симпатию. Уэйн был единственным ребёнком, кто не оттолкнул его. Он чувствовал себя потерянным и в то же время зависимым без него. Ему не нравилось, что его постоянно окружает много людей. Аврааму хотелось пресечь этот круг до минимума. Но его останавливало лишь то, что если он убьёт кого-то, то Уэндэлл больше не посмотрит на него.

Затем спустя какое-то время его забрали с приюта и накопленное чувство разрушения стало выходить наружу и Уэйна он больше не видел. Ему стало одиноко и факт того, что Уэйн может найти кого-то лучше него привело его к саморазрушению.

Сначала его стало всё раздражать, контроль над гневом пропал. И чтобы прийти в себя Авраам бил себя по лицу, иногда он бил посуду, но это ему не помогало. Затем он нашёл метод ещё лучше. Стал убивать, тех кто под руку попадётся. На удивление в то время то ли ему везло, то ли он был слишком хорош, ничего не просекли.

А сейчас его целует, тот кого, он считал, бросил одного в приюте однажды. Губы Уэндэлла были мягкими и поцелуй отличался от других, что были раньше. Ему даже показалось, что это всего лишь сон и он сейчас закончится. От того как нежно обхватили его лицо, Аврааму захотелось спать. Словно его хотели убаюкать. Он просто устал и задремал на его плече. А что будет завтра его уже не волновало. ​