Эпилог
Пулково встречало их привычной питерской тоской. За огромными окнами терминала не было ни солнца, ни неба — только серая пелена, которая умеет плакать мелкими слезами 24/7. Где-то в городе остались недошитые макеты, злой руководитель курсовой и кофе из вендинга за сто пятьдесят рублей, который пахнет пластиком.
— Я сейчас заплачу, — сказала Соня, сжимая в руке зелёный смузи. — Нет, серьёзно, Лин. Ещё минута этого вида, и я развернусь и пойду печатать подол платья до кровавых мозолей.
Она была как кусочек лимона в этом сером бетонном мире — такая же яркая, шумная и чуть кислая от вечного оптимизма. 20 лет, однокурсница Алины по дизайнерскому, хотя если бы кто-то спросил Соню, зачем она пошла в дизайнеры, она бы честно ответила: «Потому что там весело». Блондинистые волосы собраны в небрежный пучок, из которого то и дело выбиваются непослушные пряди цвета топлёного молока. Глаза — голубые, чуть навыкате, с вечной искрой «а давай устроим хаос». На ней худи мятного оттенка, джинсы с дырками на коленях и кроссовки, которые повидали три сессии, две влюблённости и один ужасный перформанс на паре по истории искусств.
Алина слушала её вполуха, но с вежливой улыбкой — той самой, которая появлялась у неё, когда Соня начинала очередной эмоциональный шторм из ничего. Она стояла чуть поодаль, прислонившись к стойке с таким видом, будто этот аэропорт — всего лишь нелепая задержка на пути к чему-то действительно важному.
Длинные русые волосы сегодня были распущены — тяжёлой, блестящей волной до лопаток. Никакого «я проснулась такой»: она потратила ровно столько времени, сколько нужно, чтобы выглядеть так, будто не потратила ни минуты. Серые глаза смотрели насмешливо, с той лёгкой опасностью, которая возникает у людей, привыкших получать то, что хотят, но не по капризу, а потому что знают цену вещам и себе.
На Алине не было ни кричащих логотипов, ни пошлой роскоши. Чёрное пальто идеального кроя — мать работала в Милане два сезона, поэтому дочка знала толк в тканях. Под ним — простая на вид футболка из сьютинга, которая стоила как полстипендии Сони, и узкие брюки, сидящие как влитые. Сумка — без надписей, но кожа пахла так, что это говорило громче любой монограммы. Богатство в её семье не выставляли напоказ. Им просто пользовались. Как воздухом.