33. Самолетик счастья

«И ничто души не потревожит,
И ничто ее не бросит в дрожь, -
Кто любил, уже тот любить не может,
Кто сгорел, того не подожжешь».
С. Есенин
Седьмое мая, день моего рождения, началось с очередного кошмара. Мне приснилось, что я иду по полю, сплошь и вдоль усеянному белоснежными лепестками роз. Я шла, едва касаясь ногами земли, а лепестки мягко щекотали ступни. Но было в этой безмятежности что-то тревожное и неприятное, нарушавшее покой. На землю упали пара капель, и розы окрасились багряным цветом. Я посмотрела на свои ладони и в ужасе закричала, потому что они были все в крови.
Вскочив, я зашлась кашлем и встала с помятой постели. Прошлепав по кафелю больничного пола, где я лежала на реабилитации уже неделю, и оказалась в ванной комнате. Ночи напролет я только и делала, что рыдала, даже забывала поесть, поэтому из зеркала на меня глядело лицо чудища, покрытое розовыми пятнами, с опухшими веками. Сперва я попробовала умыться холодной водой, но когда это не помогло, - да еще как гудел кран! - взяла ватный тампон, смочила его апельсиновым тоником для лица и промокнула им глаза. Лучше тоже не стало, но по крайней мере, он вкусно пах. Я прерывисто вздохнула и отвернулась от зеркала, собрав волосы в хвост. Все это время я старательно избегала мыслей о ребятах, в частности о Славе и Апрелине, но должен был настать тот момент. Я должна была закричать от боли в сердце и дать волю слезам, но не могла портить этим свой восемнадцатый день рождения. Эту неделю, прикованная к больничной койке из-за перелома ноги и огнестрельного ранения, я отвлекала мысли алгебраическими уравнениями. В цифрах и графиках я находила утешение, расчеты помогали упорядочить воспоминания. Едва увидев очередной пример, я чувствовала, как загорались мои глаза, и это хоть и ненадолго, но помогало сдержать слезы.
Когда я вышла обратно, в палате меня ждал Саша. На прикроватной тумбочке стояла огромная плетеная корзинка, а в ней - множество очаровательных роз - белых и бледно-розовых. Потрясающе! Я не сдержалась и ахнула. Конечно, я больше любила пионы, но Сашу не переубедишь, что классицизм не всегда лучше бывает. Саша, в светло-голубых джинсах и вишневой рубашке, улыбнулся в ответ и протянул мне коробочку в сверкающей обертке, перевязанной пышным красным бантом. К нему был привязан воздушный шарик мятного цвета, наполненный гелием, на котором красовалась кричащая надпись: «С Днем Рождения».
- Это что, подарок?
Я взяла коробочку. С Сашей мы не виделись с той самой роковой ночи, когда он меня, кричащую и обезумевшую, всю в слезах, оттаскивал от трупа Апрелины. Я визжала и пыталась вырваться, со мной не мог справиться даже Аркаша. Наконец Саша прижал меня к себе и успокаивал, пока я потеряла сознание. Очнулась я уже в калужской больнице. При этих воспоминаниях, щеки мои вспыхнули.
- Разумеется.
- Спасибо, - я смущенно улыбнулась и чмокнула его в щеку.
Мужчина перехватил мою руку, когда я попыталась отойти, и серьезно посмотрел мне в глаза. Я вздрогнула.
- А я теперь снова самый богатый и желанный холостяк Урала, - насмешливо протянул он. - Благодаря кое-чьим стараниям, не будем тыкать пальцами.
- Я не...
- Ой, да брось, - он грациозно плюхнулся в кожаное кресло. - Тамара мне все рассказала.
- Мм, правда?
Я распаковала подарок и с удивлением обнаружила внутри красивую позолоченную зажигалку для сигарет в виде квадрата. На ее поверхность были нанесены черные эмалевые узоры, сверху крышечка открывалась и появлялось само отверстие для пламени. Зажигалка выглядила очень изящной и хрупкой, а взяв ее в руки, я почувствовала приятную тяжесть. Саша не одобрял моего курения, хотя и чрезвычайно редкого, и поэтому это был невероятно благородный знак внимания. Внезапно я поняла, что только один этот человек знает меня по-настоящему, все мои интересы, желания и былые страхи, а порой угадывал даже мысли.
- По ее словам, твоей единственной просьбой взамен на помощь в свадьбе стало то, что она не выйдет за меня, если поймет, что по правде говоря, не любит меня.
- И она..? - я удивленно подняла глаза. Быть такого не может!
Саша кивнул.
- Да. Тамара пришла ко мне за три дня и сказала, что нам стоит серьезно поговорить. Я, конечно, предполагал, что ее гложат страхи будущей семейной жизни, но такого поворота событий никак не ожидал. Когда она выложила мне все как на тарелочке, у меня буквально отвисла челюсть.
- Ты сердишься?
Глаза Саши блеснули, и он притянул меня к себе, необычайно нежно взяв за руки. Через тонкую ткань больничной сорочки я ощущала его горячую кожу и пульсирующие вены.
- Сержусь на тебя? Россия, как ты могла подумать о таком? Нет. Нет! Я люблю тебя, - мое сердце готово было выскочить наружу от переполняющего его счастья. - Вот только я не верю в правдивость того мартовского спектакля. Не верю, что ты можешь любить меня.
- Почему?
- В смысле, почему? Ну, я это я, а ты такая красивая, незабываемая, интересная, ты заставляешь людей любить тебя, приходить в восторг при твоем виде и трепетать от обожания к тебе.
У меня вырвался смешок, и я провела рукой по его щеке, ощущая рельефность скул.
- Глупый!
- Я?
- Да... Сашка, мой Сашка. Как же ты себя недооцениваешь! Тебя невозможно не любить! Даже Тамара стала узницей твоих чар. Ведь ты такой забавный, неотразимый, необыкновенный! Правда, вместе с тем: упрямый, вздорный, капризный!
- Забавный? - его губы растянулись в ухмылке.
- Именно.
- Знаешь, с тобой я перестал быть православным, но каждый день благодарю кого-то в космосе, что в тот вечер встретил тебя на остановке. Какое счастье, что тогда меня задержали на работе, и я решил поехать именно этим путем! Наверное, судьба, - с этими словами он ласковым, бережным жестом заправил мне пряди волос за уши и наклонился для поцелуя.