23. Земля и звезды
«Может быть, жизнь должна быть чем то большим, чем просто выживанием».
Кларк Гриффин.
Я не помню, как в тот вечер добралась до дома, но зато отлично помню нежелание жить. Полная опустошенность внутри, даже боли больше не было, и слезы высохли, как в пустыне. Не смей в меня влюбляться, лишь раздавалось в голове ехидно. Дома я набрала полную ванну и долго лежала в ней, пытаясь смыть все страдания. При каждом завывании сердца я зарывалась лицом в пену и лежала так, пока не проходило. После я достала из серванта бутылку шампанского, припрятанную на черный день, и выпила ее в компании плюшевого медведя и горы шоколада. Я пыталась убедить себя, что не нуждаюсь в любви Саши, что он мерзавец и грубиян, непочтительно ведущий себя с дамами. Что он через чур резок и отвратителен в выборе литературы, отчаянный экстримал и эгоист, когда это касается его личных вкусов. Я могла бы так продолжать вечность, становясь все пьянее и пьянее, но внезапно вспомнила слова Саши и поняла, что он прав. Мы совершенно с ним разные, и хорошо, что это выяснилось так рано. Спать я упала прямо на застеленную кровать, прямо в рваных джинсах и бирюзовом джемпере, испачканном снегом и землей. Я совсем забыла и про разбросанные по всей квартире бокалы, и про обертки, и про включенный свет, и про сумки, поспешно кинутые возле дверей. Ночью мне снился Саша, бьющий меня кнутом и кричащий, что из-за меня ему пришлось сделать аборт. Все в моей голове перемешалось, и не высказанные страхи и мысли нашли выход в ночных кошмарах.
Проснулась я от голода и запредельной боли в голове. Я приняла душ, собрала влажные волосы в хвост, кинула одежду в стиральную машинку, разобрала вещи и кое-как привела квартиру в порядок. Я твердо решила съехать отсюда и взять с собой только свое, чтобы больше никогда не нуждаться в Саше и не видеться с ним. Куда я собиралась, пока не знала, неизвестность меня больше не пугала. Пока кипел чайник и жарился омлет, в дверь позвонили. Едва я повернула замок, как влетела Марина, принося с собой пряной аромат летних духов. На ней был ярко-оранжевый костюм с черным блестящим кушаком. Девушка тут же кинулась обнимать меня и чуть не удушила.
- Жива! Жива, значит! Когда же ты перестанешь так рисковать своей жизнью? Я все знаю, мне Саша написал... Эй, ты чего? Рос? - я разрыдалась прямо тут при звуках его имени и повисла на подруге.
Уже через пятнадцать минут я все ей рассказала. Марина наливала мне чай и хранила мне молчание, я же усердно сморкалась в бумажную салфетку.
- И ты представляешь, - повторяла я между всхлипами, - я ему говорю, что люблю, а он читает мне поэмы о несхожести душ. А потом поднимает и говорить, мол, тебе пора, у меня тут Тамара. Ревнует она, видите ли, а я ему мешаю идти дальше, торможу!
- Но он же прав, - совершенно спокойно сказала Марина и села напротив меня, протягивая еще одну салфетку. - И не смотри на меня так возмущенно, тебе это неприятно, потому что ты согласна. Во-первых, вы действительно очень разные, а во-вторых, не будь эгоистичной, Рос. Ты упустила свой шанс, когда он готов был сложить весь мир к твоим ногам: и морские виллы, и коттеджи, и автомобили с откидным верхом, и любую работу, и одежду, и украшения. Тихо, посмотри лучше кругом, он все тебе предоставил. И не забрал, когда ваши даже дружеские отношения сошли на нет.
- Подожди, подожди, - прервала я ее, теребя волосы. - О чем ты? Нет, я, конечно, благодарна ему за все, это и не оговаривается. Но какие виллы, какие коттеджи, какие автомобили?
- Ты что, не знала? - побледнела Марина, прикрыв рот ладошкой, и наклонилась ко мне с доверительным видом. - Наш Саша, вообще-то, богат намного больше, чем это показывает. Просто, как однажды он сказал мне, с таким состоянием ему никогда не женится по любви. А у него, скажу по секрету, было немало отношений, вот взять хотя бы прошлый год: целых три девушки! И все трое как-то узнавали о его деньгах и питали только к ним теплые чувства, а он, горяченький, узнав об этом, всех выкидывал взашей из дома. И еще, - она перешла на шепот, - только не смейся, он наследник великой царской династии - Романовых. Что ты так странно смотришь на меня, не веришь?
- Не могу не поверить, потому что знаю о том же. Мне Саша однажды точь-в-точь такое же сказал и показал перстень изумрудный. Говорит, единственное, что досталось от его прабабки, царевны Анастасии.
- Как, - ее глаза округлились, - неужели он тебе показывал тот самый перстень? Невероятно! Саша сказал, что покажет его только избраннице своего сердца, то есть невесте, и оденет его в качестве обручального жене. Он даже мне никогда его не показывал, пришлось лазить по всему интернету и нашла я лишь черно-белые фотографии и блеклые зарисовки.
От мысли, что это чудесное кольцо будет напялено на пухлый палец рыжеволосой, все внутри скручивало. Я готова была всюду брызгать ядовитой слюной и с удивлением сознавала, что ревную. На фоне этого меркло даже предательство Славы и Апрелины и смерть Риммы.
- Надоело! - вскочила я. - Больше не буду жить тут, все стены напоминают о Саше и как мы вместе делали здесь ремонт!
- И где же, позволь узнать, ты собираешься жить? - ехидно изогнула бровь Марина. - В Первоуральске не так много съемочных квартир, сама понимаешь, приезжих немного. А для рабочих есть пансионат.
- Я полюбила Первоуральск, даже очень, он стал мне дороже родной Калуги. Но надо двигаться дальше, у меня есть свои планы, - и я посвятила ее в рассказы о Мече Победы. Но подруга лишь рассмеялась в ответ, ни на секунду не приняв это всерьез.
- Подруга, не сходи с ума! - сердечно, с полуусмешкой на губах посоветовала она. - Лучше продолжай жить тут, не звони Саше, как он и просил, закончи школу, поступи куда-нибудь. Тебе вроде бы нравилась химия, вся эта фармацевтика, и числа; у нас есть экономический университет. К тому же, в арт-ателье твоя карьера только пошла в гору. Неужели ты хочешь все бросить из-за какой-то неудачи, любовной чепухи? Да ни один парень не стоит того, чтобы из-за него ломали жизнь. Не будь трусихой, Россия Добрева, не беги от тени одной ошибки! Ты знаешь, я плохого тебе не посоветую, вот и послушай меня. Есть только сильные и слабые, золотой середины не существует.
В изнеможении я закрыла глаза ладонями. Конечно, же мне хотелось повеливать и быть госпожой, но никак не жертвой, однако в глубине души понимала, что права именно я.
- Прости, Марина, я высоко тебя ценю, но... - на моих глазах против воли заблестели слезы.
- Нет, Рос, я ничего не хочу слышать! Ты остаешься здесь, и точка! Я не допущу, чтобы ты сломала себе жизнь по глупости и излишней эмоциональности подростка! Если надо я, как подруга, применю силу.
Сердце упало в пятки, интуицией я что-то ощутила и замерла с недоброй улыбкой на лице. Марина схватила меня за руку и больно сжала запястье, ногти полумесяцем впились в кожу, ее глаза воинственно блестели.
- Ну что ты, Мариночка, - нарочито ласково проговорила я. - Конечно, же я понимаю, что ты желаешь мне только добра, и буду послушной девочкой, - и прежде, чем она поняла, что такой ответ не в моем духе, я со всей силы дала ей кулаком в лицо, освобождаясь.
Марина побежала за мной в комнату, уверяя, что мне же во благо, я заперлась, придвинув комод к двери. Какое счастье, что она открывалась вовнутрь. Непохоже было, что Марина работает против семерки, но тем туманнее становились ее мотивы. Я понятия не имела, чем она руководствуется, и это приводило меня в ужас и ступор, но мой мозг по-прежнему работал с невероятной скоростью и ясностью. После последних трех дней я уже не могла ни удивляться, ни пугаться. Марина колотила в дверь кулаками и пыталась ломиться бедром, но все тщетно.
- Рос, открой немедленно! - требовала она нетерпеливо. - Ты маленький непослушный ребенок и должна слушаться старших и умных!
Я сползла на пол по стенке и зарылась лицом в волосы. Этот экстремальный темп жизни угнетал меня. Одно предательство за другим, но я отказывалась верить в последнее. Через пять минут Марина начала уже умолять открыть дверь, но я продолжала хранить молчание. Ирония судьбы: я даже не могла позвонить в полицию и сказать, что подвергаюсь насилию в собственной же квартире! Вдруг все затихло, и эта тишина показалась подозрительной мне. Подумав, что она может взять дверь тараном, я схватила медную статуэтку, купленную подешевке на зимней ярмарке, и на цыпочках подкралась к двери. Лишь немного я отодвинула комод, как он с грохотом отлетел в сторону, и дверь слетела с петель. Прежде чем Марина успела хоть что-то предпринять, я ударила ее по голове фигуркой. Девушка без чувств упала на пол, и я кинулась к ее сумке. Во мне словно поселился дух, и он руководил мною, наверное, это и есть мой истинный дар. Мои семьдесят пять процентов.
В сумке я нашла зеркальце и паспорт. Из его страниц на меня смотрела молодая Марина, с короткой стрижкой и курчавой челкой. Зорге Розмари Омаровна, уроженка Киргизии, тысяча девятьсот девяносто седьмого года рождения. Видимо, имя она переделала на русский лад. Мать умерла при родах. На других страницах я нашла прописку в Первоуральске, печать брака с каким-то Кареном Барси и бессчетное количество таможенных печатей, что означало, что она не раз пересекала границу. Я захлопнула паспорт, достала ее телефон и нашла переписку с Сашей.
Он: Марина, ты же умная девушка и понимаешь что к чему. Ее нельзя ни на секунду оставлять одну. Я повел себя очень грубо и теперь сгораю от стыда и волнения. Будь добра, сходи к ней и проследи, чтобы она не натворила глупости. На крайний, истинно крайний, случай - наручники в банке, в твоей ячейке.
Она: разумеется, Саш, я все понимаю и схожу. Успокойся и продолжай готовиться к свадьбе.
В негодовании я заскрипела зубами и глубоко вздохнула. Мобильник зазвенел в моих руках, пришло еще одно сообщение от Саши, краткое: ну, как там? Я нашла в сумке наручники, дотащила Марину или, как там ее, Розмари до батареи и пристегнула ее к трубам. На кухне я достала снотворные таблетки, растворила их в воде и залила в шприц. Разум тут же предоставил информацию о том, как делать укол, и подруга была вырублена на пару часов. По крайней мере, она не работает против семерки, отлегло у меня на сердце, а все остальное я могу простить. Простила же я однажды Саше его попытки, сдать меня в психическую клинику. На скорую руку я собрала сумку, кинула в нее распечатку о Мече Победе, достала деньги из кошелька Марины и отправила Саше сообщение, в котором от лица Марины говорилось, что все хорошо и она направляется домой. Телефон пришлось выключить и спрятать, чтобы Марина нескоро выбралась из квартиры и все рассказала. Но я же не зверь, поэтому поставила рядом с ней тарелки с едой. Я долго стояла в дверях и глядела на девушку. На самом деле, мне не хотелось никуда ехать и расставаться с уверенной, харизматичной подругой. Я не знала, что меня ждет, но точно знала, что оставляю: прах прежней дружбы, горечь подлости и обмана, неразделенную любовь и гнет ревности. Мне в тот же час вспомнились недавние слова Марины о золотой середине и значимом выборе.
Нет, твердо сказала я себе, я не имею права быть плаксой и нытиком, я не могу проявить даже малейшей слабости, за мной стоят Павлос и Джия, я за них в ответе. Если умру я, умрут и они, а вместе со мной канут в бездну и все напрасные смерти Катрин, Асены, Виолетты и Габриэля. Нет, слабость слишком большая роскошь в моей истории. Ключи от квартиры я положила в почтовый ящик и заспешила на вокзал. По пути я кинула монетку, - чтобы вернуться сюда навсегда. С детства я мечтала поселиться в огромном, кишащем людьми городе с неутихающим шумом и вечным светом. Я рассматривала такие, как Москва, Санкт-Петербург, быть может, что-то за границей. Но тогда, в Туле, во мне что-то сломалось, и не стало места милее Первоуральска. Хвойного леса, окружающего его со всех сторон, сквера под окнами, то цветущего изумрудной зеленью, то припорошенного жемчужным снегом. Мне будет не хватать благоухающего орешника и матово-синей голубики, душисто-сладкого можжевельника и шишковых тропинок. Воспоминания настойчиво возвращались к крышам заброшенных домов, горным ручьям, скалам, овитым бахромой мягкого мха, к березовым рощам с затерянным кленом, к холодно-зеркальным уральским рекам, полных рыбы и другой водной живности, к гранитно-статным массивным зданиям заводов и ярко-красным полосатым качелям.