Когда страх начинает говорить громче правды

Я пришла в школу разбитой, но попыталась надеть на лицо ровную маску — ту, что так хорошо работает в людных местах. Серое утро, мокрый воздух, и будто весь город дышит в замедленном ритме: тихо, сдержанно, настороженно. Шапку я натянула глубже, пальто было застёгнуто до горла — мне нужно было казаться целой.

Берлин держалась рядом, как тёплая тень. Она увидела фото, которое я показала ей — тот кадр, где я и агент Глэм стоим у моего дома. Её рука случайно коснулась моей, и это простое прикосновение было якорем посреди шторма.

Шёпоты поползли по коридорам, как влага по стеклу. Никто не задавал прямых вопросов — в Роудпорте люди научились прятать страх в улыбках. Но слухи о «откровенных фото Гвен» шли по школе, как холодное течение, и от них подрагивали все, даже те, кто казался самым спокойным. Я знала, что кто-то сделал это намеренно — и мысль о том, что тот кто-то теперь наблюдает за мной, может быть один и тот же человек.

На втором уроке — математика — директор вызвал меня в свой кабинет. В коридорах было пусто, как в часовне, когда все звуки стихают. Там, за плотным столом, сидел шериф. Его лицо было каменным, но в глазах — усталость человека, который устал от невозможности унять безумие.

— Кирби, — начал он ровно, — нам поступила жалоба от мэра... Ты в курсе этих фото?

Я кивнула. Ком встал у меня в горле. Он спросил, знаю ли я, кто мог рассылать подобное. Я соврала. Сказала, что не знаю. Внутри меня шумел другой ответ — я думала о парнях из футбольной команды, о тех, кто был ближе всех к Гвен на последних неделях. Но признаться в догадках означало подставить их и себя перед шерифом и агентом. И я вспомнила, как легко рушится жизнь от одного неверного слова.

— Держись подальше от этого, — сказал шериф мягко, но с железным отрезком в голосе. — Это расследование не для подростков.

Это давление было почти осязаемо: взрослые, которые, казалось, больше не знали, что делать, склоняли головы и просили нас — детей — не лезть в то, что нас убьёт. Я вышла, чувствуя, как пол под ногами дрожит.

Эдвин заметил, что со мной что-то не так. Его глаза ловили меня между уроками, в столовой, в коридоре, как будто боялись, что я растаю. Он пытался быть нежным — приносил кофе, убирал с моей челки капли дождя — но тревога прорывалась наружу: в голосе, в сжатых пальцах, в том, как он видел мир в тех, кто мог причинить вред. Он подошёл однажды, когда было тихо:

— Ты можешь мне доверять? — спросил он, как будто вымаливая разрешение быть рядом. — Забудь об Аароне, ладно?