Глава 3. Стол без князя

Утро после чуда пахло хлебом - горячо, тяжело, будто печи не отдыхали ни час.

В поварне терема печи раздували ещё до рассвета. Бабы месили тесто голыми руками по локоть в муке, и пар тянулся вверх и оседал на балках, как всегда зимой. Кто-то из молодых девок тихо напевал псалом, но слова путались:

«Господи, помилуй» переходило в «хлебушко наш насущный».

Старая Лариса Корниловична, ключница княжеского терема, что ещё девчонкой прислуживала великой княгине Ингигерде и качала на руках всех сыновей Ярослава, вынула первую лопату из печи и вдруг остановилась.

Перекрестила караваи. Повернулась к женщинам и головы поднялись сами.

- Сегодня поста нет, - сказала она. - Князь живой. Пеките белый. С мёдом

Треск дров стал слышнее. Молодая девка дернулась первой к ларю за белой мукой. Старуха-пекариха перекрестилась, взяла мёд обеими руками, будто боялась уронить. За ними двинулись остальные, не спрашивая.

Лариса вернула лопату в печь. Пар поднялся выше, запах стал сладким. Печь работала - значит, дом жил.

У лестницы гридни держали копья не торцом в порог, как всю неделю, а чуть в сторону. Опасность уже позади, и нужно не запереть, а пропустить.

И пропустили. Дверь в княжескую гридницу закрылась плотно, но запах белого хлеба всё равно прошёл внутрь вместе со слугой, что нес поднос. Он вошёл несмело, боком, как входят туда, где сидят те, к кому он не имеет права поднимать глаза.

На длинном столе уже лежали ножи, печати, пергамены. Все места были заняты. Молчание стояло такое, что слышно было, как поднос дрогнул у него в руках.

Слуга поставил хлеб перед пустым княжеским креслом ровно, по обычаю и отступил на шаг, не оборачиваясь. 

Никто не сказал ни слова. Только после того, как он вышел, тяжесть зала сдвинулась.

Гридница княжеская была не той, куда водили чужих послов. Эта - внутренняя внутри княжеского терема. Потолок давил низко, будто люди, что сидели здесь, не нуждались в воздухе, только в воле.

Четыре дубовых столба, почерневшие ещё при Ярославе, держали тяжесть лет. В их трещинах угадывались споры поколений. Лавки вдоль стен были покрыты медвежьими шкурами, вытертыми до блеска зимами и чужими решениями.

Посередине стоял длинный стол. Его ножки были вкопаны в пол так, чтобы дерево не дрогнуло, когда спор превращается в приказ.

Под иконами стояло княжеское кресло. Тяжёлое, с резными волками на подлокотниках. Пустое. Покрывало лежало ровно, и пустота в кресле казалась глубже, чем резьба.