Астралион

(Советую включить песню War of Hearts исполнителя (группы) Ruelle для полного погружения. Ссылку на плейлист для этой книги вы сможете найти в описании шапки профиля. Включайте песни по порядку.)

Резкое прерывистое дыхание сорвалось на хрип, когда парень распахнул глаза; воздуха не хватало, пепел заменил воздух в лёгких. Грудь до боли сдавливало от этого. Его фиалковые глаза, распахнутые в ужасе, метались в панике, безуспешно ища точку опоры в этом хаотичном коловращении. Зрачки то сужались, то расширялись.

Мир вокруг изворачивался судорогами — проваливаясь в кромешную тьму, но внезапно вырывался ослепительно-белым, обжигающим светом. Сознание отказывалось складывать обрывки в целое. Парень не понимал, где находится — испорченный воздух пеплом, дымом и гарью, густыми и тягучими, будто в безвоздушном пространстве, наполнял всё вокруг. Сердце билось слишком громко, слишком быстро, колотилось в висках оглушительным барабанным боем, и в каждой клетке тела было ощущение, будто тело сейчас разорвётся, не выдержит всей этой нагрузки и расколется пополам. Дыхание превратилось в лезвие, разрывающее лёгкие изнутри. Мир будто потускнел, тени стали глубже и живее. Каждый шорох, каждый звук разрывал ушные перепонки, звеня в голове.

В дрожащей, как ртуть, реальности внезапно врезался чей-то кашель — резкий, раздирающий, будто лёгкие рвутся на клочья. Его сознание, тонувшее в хаосе, будто зацепилось за этот звук, цепко, судорожно — и весь мир сузился до одной мучительной точки. Лишь затем, с тяжёлым, почти невозможным усилием, он смог повернуть голову. Что-то давило, прижимало к земле, словно расплющивая всё тело в одно онемевшее пятно боли.

Тихий, потрясённый вздох сорвался с его губ, когда в мутном свете перед глазами проступила реальность.
— Рейка... — прошептал он, не находя других слов.

Рядом, придавленная обломками их дома, лежала его сестра. Беловолосая девушка — теперь почти седая от пепла, с серо-смуглой кожей, такой же, как у него. Лицо было исполосовано ссадинами, перепачкано грязью, а стеклянные фиалковые глаза, отражающие его собственный цвет, были широко распахнуты, застывая между болью и ужасом. Каждый новый судорожный кашель вырывал из её губ белую пену, смешанную с кровью. Алая струйка текла по подбородку, оставляя зловещие узоры на раскалённых, пылающих щеках.

Лишь теперь он увидел всё до конца — мир вокруг пылал. Огонь, живой и ненасытный, пожирал всё дотла. Воздух стал раскалённым лезвием, режущим горло при каждом вдохе. Пепел кружился в адском вальсе, густой и удушливый. А где-то вдали, за стенами огня, стоял гулкий адский хор — душераздирающие крики, приглушённые взрывы и оглушительный рёв рушащегося мира, который трещал по всем швам.

Он рванулся вверх, но груз обломков, горячий и безжалостный, вдавил его обратно в пылающую землю. Каждая мышца в теле взвыла в немом протесте, сливаясь в единую симфонию агонии. Сдавленный стон вырвался из его горла, когда он в бессилии запрокинул голову, и в тот же миг плечо пронзила ослепляющая молния боли — осколок, сплав стекла и металла, насквозь прошил плоть, пригвоздив его к земле. Сила стремительно утекала из него, как вода сквозь пальцы; зрение заволакивала чёрная пелена, а конечности становились чужими, непослушными и ватными. С последними силами уходила и надежда, унося с собой всякий смысл.

— Нойран... — донёсся хриплый, прерывистый шёпот, больше похожий на предсмертный хрип.

Его взгляд снова упал на сестру. Её глаза, застланные ужасом, смотрели в пустоту — невидящие и остекленевшие. По его лицу, искажённому гримасой боли, покатились слёзы, но он, с глубоким, свистящим вздохом, вновь заставил своё тело двигаться.

Тогда и раздался его крик — нечеловеческий, рождённый в самых глубинах души, переполненный яростью, ненавистью и отчаянием. Он выбросил вперёд руки, впиваясь пальцами в раскалённый металл, прижимавший его к земле. Плоть зашипела, запахло горелым мясом. Тело дёргалось в конвульсиях, сотканных из боли и бешенства. Белки глаз налились кровью, грозя лопнуть. Мир поплыл перед глазами, но с оглушительным скрежетом железная пластина отступила, разжав свои раскалённые объятия.

Осколок, пробивавший плечо, с мокрым чавканьем вышел из раны, и по руке, обессиленно рухнувшей на землю, медленно потекла тёплая, густая струйка крови.

Он рухнул на колени, и воздух вырвался из груди судорожным хрипом, будто сам хотел вырвать пепел, въевшийся в гортань. Горячая земля дышала сквозь кожу, прожигая до самых костей. Он прижал лоб к раскалённой почве, впиваясь пальцами одной руки в пульсирующую рану на плече, а другой — в крошащуюся пепельный грунт, словно пытаясь удержать реальность, ускользающую из-под него. Тело било мелкой, жестокой дрожью, сотканной из огня, боли и полного истощения.

Сквозь шум в висках, сквозь гул рушащегося мира, вдруг снова пробился звук — хриплый, надорванный кашель.
Его маяк.
Единственная нить, связывающая с жизнью, с тем, что ещё имеет смысл.

И этого хватило.

Он собрал остатки сил в один тугой, болезненный узел и поднялся — сначала пошатнулся, потом рухнул на руки, но всё же пополз вперёд, почти не чувствуя ног под собой. Голова кружилась, выворачивая мир, смешивая огонь с пеплом, тени с криками. Пространство дрожало, изгибалось, теряло форму.

Он цеплялся за землю, за раскалённые обломки, вонзая в них ногти, оставляя на металле и камне размазанные кровавые следы. Острые кромки входили в ладони, прожигали кожу до мяса, каждый раз заставляя мир мерцать белой вспышкой боли.

Но он лишь сильнее стиснул зубы.

И полз.

Потому что там, впереди, среди вязкого дыма и дрожащего воздуха, была она.
Рейка.

И вот его пальцы, обожжённые и покрытые грязью, наконец коснулись её щеки. Дрожащее прикосновение к горячей, влажной от крови коже. Сердце сжалось в ледяной тиске — она была жива. В этом аду, где всё рушилось и горело, это простое чудо заставило его замереть. Мир сузился до точки: до её лица в его ладони, до хрупкого тумана дыхания, до стеклянных глаз, отражающих пляшущее пламя.

— Рейка... — выдохнул он, и голос, преодолевая хрипоту, прозвучал с неожиданной твёрдостью, удерживая её внимание. — Всё хорошо. Я с тобой.

Её взгляд медленно сфокусировался на нём, дыхание стало чуть ровнее, меньше сбивалось в судорогах.

И в этот хрупкий миг тишины, где-то вдали, за стенами огня, грохнула серия взрывов, прошитая резкими хлопками выстрелов. Звук ударил по ушам, словно молот по наковальне. Пыль и дым взметнулись яростным вихрем, а пламя вокруг забурлило, отражаясь в её расширенных зрачках. Нойран застыл, тело на миг окаменело, в горле встал холодный ком. Сердце забилось бешено, адреналин пронзил каждую клетку.

— Держись! — его голос сорвался сквозь стиснутые зубы. — Я тебя достану, Рейка!

Он дернул её за руку, пытаясь высвободить из-под завалов, но тело не сдвинулось ни на миллиметр, зажатое массой металла. Тогда он встал и упёрся плечом в ржавый, обгоревший обломок, впившийся в неё. Сталь стонала, не желая отпускать добычу, прожигая кожу. Но он напрягся, и металл дрогнул — всего на сантиметр, но достаточно, чтобы дать надежду.

И тут из её глотки хлынула алая струя.

— Рейка! — крик вырвался у него, полный ужаса.

Она захлёбывалась, взгляд почти пустой встретился с его.

— Кажется... — прошептала она, каждый звук давался ей невыносимой болью, — он... вошёл мне в живот...

Его глаза расширились до предела, взгляд заметался в том же животном ужасе, что и при пробуждении. Слова сестры отдавались в сознании оглушительным эхом, с каждым ударом сердца становясь всё невыносимее.

— Нет... Нет, нет, нет! — вырвалось из него, словно отчаянная молитва.

Тело, минуту назад едва способное ползти, вдруг резко взвилось на ноги, подхваченное током ужаса. Пальцы вцепились в его белые волосы, почти вырывая их с корнем, а внутри бушевала слепая, безумная буря боли, ярости и холодной безысходности.

— Помогите! — его крик разорвал воздух, рождённый где-то в самых глубинах души. Он кричал так, словно это был последний звук, который он мог издать.

— Кто-нибудь! — голос рвался, переходил в хрип, тонул в грохоте пожара и взрывов, срывался в приступы удушливого кашля. — Умоляю!

Но огонь лишь шипел в ответ, потрескивая с насмешкой, а метал скрежетал, нависая над ним, словно зверь. Его мольбы растворялись в этом хаосе, исчезали, будто их никогда не было.
Но он всё равно кричал — истерично, беспорядочно, почти безумно.

Стиснув зубы до боли, он метался по кругу, кусая пальцы до крови, ударяя себя по лицу, будто пытаясь проснуться от кошмара. Затем, резко, отпрянул на несколько шагов, вглядываясь в ядовитый дым, пытаясь разглядеть хоть силуэт, хоть мираж спасения. Но мир был пуст: лишь пепел, огонь и горячий ветер, обжигающий кожу.

Он вернулся к ней. Колени подкашивались, руки были изуродованы ожогами и ранами, но оставить её он не мог. Рухнув на колени, он зарыдал — не как мужчина, поведение которого ему навязывали всю жизнь, а как ребёнок, с той первобытной болью, которую Рейка видела впервые. Он дрожал, будто брошенный зверёк, закрывая лицо израненными ладонями, впиваясь ногтями в кожу. Бил кулаками о землю, в ярости пиная обломки, будто мир можно сломать в ответ.  А потом, запрокинул  голову к  дымному небу, закричал из самой глубины, откуда воют только дети и те, кто остаётся совсем одни:

— МАМА! —

Никто не откликнулся. Ни единого голоса, ни шага. Лишь оглушительная тишина в ответ. Он остался один, и весь мир сжался до острова из огня, пепла и её хрупкого тела, прикованного к земле.

Каждый вдох обжигал, каждый новый крик рвал горло в клочья, но он не мог остановиться. Он кричал, потому что должен был держаться за неё, даже если всё вокруг уже превратилось в прах.

—————— ꧁༺                 ༻꧂——————

Крики оборвались так резко, будто кто‑то перерезал воздух. В нем что‑то последнее лопнуло — тонкая, измотанная струна, державшая его на ногах. Он осел рядом с ней, словно из тела вынули позвоночник. Колени подломились, голова склонилась вперед, лоб почти коснулся пепельной земли. Плечи вздрагивали мелкими судорогами; тихие, хриплые всхлипы уже не несли ни ярости, ни отчаяния — только выжженную до дна пустоту.

Он сидел, сгорбившись, будто свернувшись калачиком, одной окровавленной ладонью упираясь в землю, другой — удерживая ее холодеющие пальцы. Обожжённая кожа пульсировала, но он не отпускал, словно мог передать ей остатки собственного тепла.

— Рейка... я здесь... — его голос едва различался даже в звенящей тишине.

Ее дыхание стало рваным; зрачки расширились, затуманенные влажной пеленой, но все еще цеплялись за его силуэт. Нечеловеческим усилием она повернула голову.

— Нойран... — голос тонкий, как треснувшее стекло. — Мне... так страшно...

Эти слова вспороли его больнее огня и осколков. Он зажмурился; по закопчённым щекам текли горячие слёзы, оставляя на коже бледные дорожки.

Он сжал ее руку обеими ладонями, будто мог удержать душу, уже скользящую в темноту.

(Советую включить музыку Game of Survival исполнителя (группы) Ruelle для полного погружения.)

— Я знаю... — голос срывался. — Все хорошо... прошу... держись...

Он лгал. И слышал собственную ложь. Слова вязли в горле — пустые, не имеющие силы. Мир будто ослеп и оглох: звуки взрывов отступили, тонувшие в туманной дали, оставив их двоих в коконе безмолвия. Слышно было только дыхание — его, болезненно рваное, и ее, уходящее всё глубже, всё тише.

Он прижал лоб к ее пальцам, чувствуя под кожей слабый пульс — тихий, почти призрачный. Его собственное дыхание выравнивалось не от спокойствия — от полного опустошения. Он покачивался чуть‑чуть, будто отмеряя последние мгновения ее жизни.

Когда он поднял голову и встретился с ее стекленеющим взглядом, в нем что‑то хрупнуло. Раскололось со звоном  — как падает зеркало в пустой комнате. Физическая боль исчезла: ни рана, ни ожоги уже ничего не значили. Осталась только эта безмерная, опоясывающая мука, от которой хотелось разорвать грудь и вырвать собственное сердце, чтобы хоть так заглушить ее уход.

Сквозь огненный хаос и пепельную завесу, сквозь гул разрушения, донеслись шаги — чужие, тяжёлые, врезающиеся в ритм апокалипсиса. Сначала Нойран не обратил на них внимания, поглощённый агонией сестры. Но звук нарастал: земля трескалась под массивными подошвами ботинок, обломки скрипели и крошились. Эти шаги были слишком четкими, слишком размеренными для этого хаоса.

И сквозь рёв пожара и дальние выстрелы он услышал ровное, механическое шипение. Кто-то дышал через противогаз. Каждый вдох разрезал слух, как холодная струя воды на раскалённый металл — чуждый, безжизненный звук, слишком спокойное дыхание дыхание в мире смерти.

Женский голос прорезал воздух, слегка приглушенный, твёрдый, с лёгкой хрипотцой, едва заметной:
— Здесь двое детей, повторяю, двое детей.

За голосом просочились скрип радио и короткие помехи, но смысл был ясен.

— В каком они состоянии? — донёсся следующий вопрос по рации, прежде чем связь вновь замолкла.

Незнакомка, замершая на мгновение, окинула взглядом сцену: сидящий парень, пустой взгляд, прижатый к девочке, тело которой было зажато обломками, истекало кровью на выжженной почве. Мгновение — и оценка была готова.

— Один серьёзно пострадал, другой цел, — ответила она коротко, точно, без лишних слов. В голосе слышалась тяжесть, но никаких эмоций.

На линии повисло тягучее молчание. Женщина ждала приказа, её взгляд скользнул по детям ещё раз. За маской лица не было видно, но по её позе было ясно — она уже знала их судьбу. Рация снова зазвенела помехами, и строгий, лишённый эмоций голос отдал окончательный приказ:

— Забрать невредимого.

Девушка тяжело вздохнула, едва заметно двигая плечами, но возражать не стала. Всё уже было решено. Её голос всё равно не имел бы веса. Приказ был жесток, но справедлив в своей чудовищной логике: жизнь спасалась там, где это ещё было возможно.

Нойран, несмотря на истощение и подавленное состояние, услышал и распознал смысл этих слов. Когда ботинки снова заскрипели по обломкам, он сразу понял по синему мундиру — миротворец с планеты Ортиса. Две пары ног остановились возле него. Женщина протянула руку, чтобы помочь ему подняться. Но он яростно оттолкнул её, бросился к сестре и вцепился в неё, обнимая так крепко, словно его руки могли стать щитом от всей жестокости мира. Тело накрыло её сверху, словно непроницаемый щит.

— Не трожь меня! — зарычал он, и хриплая сила снова прозвучала в голосе. — Я не оставлю её!

Кашель Рейки возобновился, слабый, прерывистый, с примесью крови, когда она сжала его одежду своими ослабевающими пальцами. Женщина, ничего не сказав, снова схватила его за руку и дёрнула на себя с нечеловеческой силой. Он приподнялся, но вторая его рука всё ещё цеплялась за её пальцы, не желая отпускать последнюю нить надежды.

Злоба в его глазах вспыхнула горячим, яростным огнём. Он бросился на миротворца, нанося хаотичные удары ватными, обессиленными руками по груди и животу. Женщина лишь тихо цокнула языком и одним отработанным рывком перекинула его через плечо, прижав к земле и металлу, сияющего от жара. Воздух вырвался из лёгких, когда он ударился спиной; глаза расширились, а мир вокруг замедлился, превратившись в размытые кадры, где каждый звук и движение растянулись.

Пока он пытался прийти в себя, миротворец без лишних усилий подхватила его и закинула на плечо, прежде чем в последний раз бросить взгляд на Рейку и развернуться, чтобы уйти.

— НЕТ! — закричал он, пытаясь вырваться, но стальная хватка была неумолима. Его пальцы, вытянутые в сторону сестры, судорожно сжались в пустоте, оставляя лишь ощущение бессилия и ужаса.

Рейка больше не могла издать ни звука. Её губы, залитые алым, едва дрогнули в беззвучном шёпоте, но вместо слов по подбородку скатились лишь тёмные пузырьки крови. Она продолжала смотреть — широко, неподвижно, не моргая, — как фигура брата растворяется в клубящемся дыму. Её взгляд, полный бездонного ужаса и тихого, пронзительного отчаяния, цеплялся за его силуэт до последнего мгновения, пока он не исчез в завесе разрушений. Чужие руки уносили его прочь, и вместе с ним уходил последний слабый отсвет жизни, оставляя её один на один с бесшумно наступающей тьмой.

Силы покидали её, медленно и безвозвратно, словно вода уходит в сухую трещащую землю. Мир начал таять: по краям зрения поднимался густой, вязкий туман, съедая огненные всполохи, очертания рухнувших стен, даже собственные пальцы. Всё вокруг расплывалось, превращаясь в сонное марево, будто её сознание больше не способно удерживать форму реальности.

Каждый вдох давался с рваным, болезненным хрипом, будто лёгкие скребли изнутри. Сердце билось всё тише и медленнее — глухо, отдалённо, словно через толщу воды, как будто с каждым ударом пыталось сказать последнее «прости». Холодная тяжесть растекалась по всему её телу, наполняя его онемением и пустотой.

Это был конец.
Её жизнь, едва успевшая распуститься — как хрупкий бутон, зажатый морозом, — уже подходила к своему последнему, прерывающемуся мгновению. Она умрёт, так и не узнав, каким может быть этот мир, что скрывается за его границами, какие чудеса и тайны он хранит.
Всё, что ей довелось увидеть — это пепел, огонь и жестокость.

—————— ꧁༺                 ༻꧂——————

( Советую включить песню Hurts Like Hell исполнителя (группы) Fleurie для полного погружения.)

Нойран больше не сопротивлялся. В его теле не осталось ничего — ни ярости, ни отчаяния, лишь пустота, тяжелее любого груза. Миротворец из Ортиса нес его на плече, как тюк, её шаги отдавались в его оцепеневшем теле глухими толчками. Он не шевелился. Руки бессильно свисали, лишь пальцы подрагивали мелкими судорогами, будто все еще цепляясь за призрачную тень сестры.

Они вырвались из клубов дыма, и его взору открылось чуждое зрелище: столпотворение людей в синих мундирах, суета врачевателей, стальные борта кораблей. Воздух, густой от запаха озона, гари и человеческого страха, обжигал ноздри. Где-то кричали имена, кто-то безутешно рыдал, чьи-то приказы тонули в рёве двигателей.

Неся его женщина не замедлила шаг — лишь крепче впилась пальцами в его ноги, почти прорубаясь сквозь толпу к зияющему трапу десантного корабля. Ослепительные лучи прожекторов резали глаза, но его веки даже не дрогнули. Лицо застыло, словно высеченное из мрамора, бесстрастное и пустое.

Его внесли внутрь и уложили на холодную металлическую кушетку. К нему подошли несколько человек — не врачи, а такие же миротворцы, быстрым, оценивающим взглядом окинули его. Они переглянулись, пробормотали что-то короткое и отрывистое. Прикасаться к нему не стали — физическая угроза миновала, а душевные раны никого в данный не волновали.

Один из них набросил на него термоплед. Ткань была неестественно теплой, чужой. В иное время он бы швырнул её прочь. Но сейчас он не пошевельнулся.

Он молчал.
Не поднимал взгляда.
Дышал мелко и поверхностно.
Он сидел, сгорбленный, уставившись в грязный перфорированный пол. Мир закончился там, в огне и пепле, вместе с Рейкой, а сюда привезли лишь его опустошённую оболочку.

Грузовой отсек наполнялся гулом: люди метались, закрепляли крепления, выкрикивали команды. Все эти звуки доносились будто сквозь толщу воды — приглушённые и бессмысленные. Нойран оставался недвижим.

Затем где-то внизу мощно взревел двигатель. Вибрация прошла по всему корпусу, заставив дрогнуть свет ламп. Снаружи донеслись последние торопливые крики, глухие удары по обшивке, беготня — последние приготовления перед отлётом.

— Все на борт! — прорезалось у трапа.

Последние миротворцы ворвались внутрь, и двери с натужным скрежетом захлопнулись, отсекая остатки хаоса. Внутри воцарилась неестественная, звенящая тишина.

И тогда корабль дрогнул, оторвался от земли и плавно пошёл вверх, унося Нойрана прочь — от земли, от пепла, от всего, что когда-либо имело для него значение.

Этот роковой день навсегда останется в хрониках как Падение Лиостерона — день, когда планета, некогда сиявшая в хоре галактики переплетением жизней, светов и голосов, внезапно оборвала свою песню. От былого великолепия не осталось ничего — лишь бездыханная пустыня, укрытая погребальным саваном пепла; безмолвная, онемевшая земля, где последним эхом звучит только приглушённый шёпот угасших надежд.