Глава 1

Тюремная камера была погружена в привычную, почти осязаемую темноту. Непроглядные сумерки давили на глаза, заставляя вслушиваться в тишину острее, чем в любой шум. Тишина стояла в воздухе, плотная и тяжёлая, словно накапливала напряжение, готовое в любой момент вырваться на свободу. Все казалось таким обманчиво спокойным, будто само время обходило это унылое место стороной, забыв о моём существовании. Казалось, ничто не сможет нарушить это мрачное умиротворение. Но я знала: они придут за мной. И от этого знания кровь в жилах превращалась в лед, застывая где-то в районе солнечного сплетения тяжелым, холодным комом.

Я ненавидела эту камеру. Каждый ее угол, каждую щербинку в бетоне, каждый скрип убогой койки — все это было пропитано отвращением. Эта скудная мебель давно заставила меня забыть, что такое удобство, а стены, казалось, выпили из меня всю способность улыбаться. И все же... сейчас, вопреки здравому смыслу, я отчаянно цеплялась за это место. Я создавала для себя иллюзию защиты, убеждая себя, что в такую дыру никто не сунется. Что это жалкое, замкнутое пространство — моя крепость.
Я сроднилась с темнотой и неудобствами. За эти дни они стали моими единственными соседями, молчаливыми и верными. Мне не страшно было бы просидеть здесь еще много лет, если бы на кону не стояла я сама. Я согласна на вечное заточение, лишь бы не стать пустотой. Лишь бы не оказаться выброшенной в бескрайний холод космоса, где от меня не останется даже воспоминаний. Словно никакой Кристин Касл никогда и не существовало.

Я преступница. А на Ковчеге закон прост: преступил черту — прощайся с жизнью. Дорога в космос одна для всех. Украл ли ты кусок хлеба, перерезал ли глотку соседа или просто посмел крикнуть, что Совет врет, — итог один. Шлюз открывается, и ты становишься частью бескрайней пустоты. Никому нет дела до твоих мотивов, до того, что толкнуло тебя на это. Ты становишься всего лишь изьяном в идеальной системе. Лишний рот, посмевший быть неудобным.

Исключение делали только для несовершеннолетних. Их не выкидывали сразу. Видимо, совесть Совета ещё не позволяла убивать детей руками. Их просто прятали. Запирали в этих вонючих камерах, где время тянется бесконечно. До восемнадцати ты существуешь в бетонном мешке, гниешь заживо, а потом... потом наступает «пересмотр». Крохотный, призрачный шанс, что тебя сочтут «исправившимся» и позволят вернуться в систему. Правда, я еще не видела тех, кому это действительно удалось.