Глава 18.

Кислов захлопнул дверь квартиры, словно пытаясь отсечь за собой весь тот унизительный мир, что остался в подъезде и в салне служебной машины. Воздух в прихожей был неподвижным и густым, пахло привычным уютом, который сейчас казался ему упрёком.

Он чувствовал, как горит его лицо — не от злости, а от жгучего, всепоглощающего стыда. Этот стыд давил на плечи, заставляя сутулиться. Он украдкой взглянул на мать, которая молча ставила чайник на кухне. Её вид, который всегда был максимально добродетельным и чистым, резко стал сломленным и унылым. И он знал — это он её сломал. Снова. Эта мысль была хуже любого крика и любого наказания.

А с другой стороны, сквозь стыд, пробивалась знакомая, едкая злость. На себя. На Хенкина. На весь этот круг замкнутости, в который он попадал снова и снова.

«Опять. Опять попался. Опять упал в её глазах в грязь лицом».

Мысль о том, чтобы рассказать обо всём Гене, даже не возникала. Это было бы равносильно самоубийству. Шеф не терпит провалов и внимания ментов. В прошлые разы он еще как то отказывался, на этот ему ошибки дано не должно было быть. Его бы просто нашли в какой-нибудь канаве, и все дела. Главное, что на этот раз его не взяли за наркоту. Отпустили. Словно щенка, которого отчитали и вытолкали за дверь.

И тут же, как заевшая пластинка, в голове зациклился один вопрос, вытесняя и стыд, и злость:

« За что? За что он меня снова отпустил? »

Кислов стоял посреди прихожей и искренне не мог понять этой странной, необъяснимой щедрости со стороны Константина Анатольевича. У того были все карты на руках, чтобы посадить его, прижать по всей строгости, сделать так, чтобы он надолго исчез из поля зрения. Но он снова просто... отпустил.

Что им движет? Жалость? Или он просто видит в нём заложника обстоятельств, недотепу, не стоящую серьёзных усилий? Эта неопределённость, эта загадка выводила из равновесия сильнее, чем прямая угроза.

Он с силой тряхнул головой, пытаясь сбросить с себя налипшие мысли.

«Забей. Главное — отпустил. Снова пронесло». »

Взгляд упал на экран телефона, подсвеченный в полумраке прихожей: 17:42.
В 19:00 — тусовка на берегу.

Мысль о шуме волн, о костре, о громкой музыке и возможности раствориться в толпе, забыв обо всём, стала спасительным якорем. Ему нужно было бежать. Бежать от этого давящего стыда, от неудобных вопросов в собственной голове, от молчаливого укора в глазах матери.

Он рывком направился в свою комнату, на ходу срывая с себя куртку. Нужно было собираться. Нужно было заглушить всё это. И как можно быстрее.