Глава 5. Никогда не притворяйтесь тем, кем не являетесь
В кофейне, которую я собственнически начинаю считать своей, меня ждёт бесплатная чашка капуччино с изображённой на ней капелькой, больше похожей на какашку. Смотрю на неё озадаченно. Либо мои подопечные пробуют себя в искусстве латте-арт, либо непрозрачно намекают на истинное отношение ко мне.
Тут же я рискую и позавтракать, несмотря на Наташкины уверения, что делать это стоит только у неё дома и больше нигде. Как-никак, а местный народ считает меня ревизором — поэтому если и плюнет в бургер, то исключительно с уважением.
После моей получасовой тирады на тему сортов кофейного зерна, меня пускают даже в подсобные помещения, посмотреть на их запасы и как это все хранится. Сумка с фотоаппаратом, красноречиво висящая у меня на плече способствует сговорчивости старшего продавца и даже девушки-администратора, взявшей вчера выходной и увидевшей меня в первый раз.
С удовольствием перебираю большие шелестящие пачки, параллельно показывая на подделки и рассказываю, как отличать их от оригинала и чувствую настоящее удовольствие. Кажется, ребята действительно заинтересовались, слушают, некоторые даже записывают. Что ж, мой непродолжительный роман с ресторатором не прошёл зря, и я нахваталась от него не только дурацких привычек хрустеть пальцами и проверять перед сном соцсети ближайших конкурентов, но и море полезной информации. Учиться и учить на практике, а ещё лучше — через людей — отличный способ расширять горизонты. И мне нравится быть им полезной.
— Приходите завтра! С утра, пораньше! — азартно сверкая глазами, старший продавец, Денис, выпроваживает меня, почти забыв о том, с каким недовольствам фырчал вчера, в начале нашего знакомства. — Какой напиток вам приготовить?
— Эспрессо, — говорю, на минуту задумавшись. И тут же добавляю. — Готовьтесь, завтра будет трудный день. Я устрою вам головомойку.
— А что так? — самоуверенно посмеивается вдохновлённый сегодняшними успехами Денис. — Что-то сильно сложное? Сварим вам ваш эспрессо, лучшим образом все сделаем!
— Сварите, сварите. А потом попробуем и посмотрим, — загадочно улыбаюсь я, предчувствуя, как чудесно они завалят все правила техники заваривания. Но мне так хочется выпить настоящий хороший шот, что ради этого я готова гонять их хоть целый день. Будем тренироваться, мне здесь еще десять дней здесь жить.
С мультиваркой все тоже складывается наилучшим образом. К вечеру мне обещают доставить чашу со склада, так что, вдохновлённая тем, что удалось быстро решить насущные вопросы, я испытываю еще большую радость. Единственная проблема заключается в том, что все дела закончены слишком рано. И, если я отправлюсь на корт прямо сейчас, то обязательно пересекусь с этим дурацким спонсором — а день себе я портить не намерена.
Поэтому расчехляю камеру и иду гулять в поисках интересных мест и людей. Меня не смущает то, что в нашем маленьком городке я могу не найти ничего оригинального. Глянцево-прилизанного здесь, может, и нет — а вот интересного сколько-угодно.
Мой первый цикл фото, принёсший мне хороший гонорар и какое-никакое имя, был сделан в цыганском квартале города, еще более неблагополучного, чем наш. Наш еще пытается молодиться и бодриться, словно престарелая примадонна, возомнившая себя нимфеткой. А вот тот город был действительно при последнем издыхании.
Смотреть на то, как он живет, вернее, доживает, было решительно невозможно. Нюхающие клей дети, беременные двенадцатилетние девчонки, малышня, играющая возле трупа собаки, над которой роятся мухи — а еще их блестящие глаза и белозубые улыбки, задиристость и даже попытки позировать перед камерой. Все это имело оглушительный успех и резонанс. Я же, уезжая из города, на окраинах которого, в картонных коробках обитало больше людей, чем на опустевших, когда-то центральных улицах, понимал одно — если бы не камера, я не смогла бы спокойно вынести все это.
Я начала смотреть на мир сквозь объектив, чувствуя, что так мне становится легче. Что этим я ставлю невидимую стену между собой и реальностью, которую не всегда могла спокойно принимать. В детстве, когда мои родители орали друг на друга все выходные и праздники — когда оставались дома и не могли сбежать на работу, — я брала старую раздолбанную «Смену» и фотографировала их, словно выключаясь этим из происходящего, переходя в режим наблюдателя, который не здесь. Он где-то рядом и одновременно далеко — за линзой камеры. А значит, ему все равно.
Снимки тогда получались ужасающие, настраивать выдержку и фокус я совсем не умела, да и реакцию мое вмешательство вызывало самую негативную. Родители вдруг объединялись и начинали вместе кричать уже на меня, требуя, чтобы я не лезла в их дела и шла себе занималась чем-то полезным. Но даже в эти моменты я ухитрялась их фотографировать, прячась за объективом, чтобы не реветь и не обижаться. Без камеры я становилась какой-то слишком чувствительной и уязвимой. И мне это ужасно не нравилось. Кто угодно мог воспользоваться моей слабостью.
Вскоре, убедившись в том, что этот «заскок» — дело продолжительное, меня отправили на фотокружок и тем самым избавились от моего постоянного вмешательства. Теперь круглые сутки я шаталась по окрестностям, училась фотографировать движущиеся и неподвижные предметы, посе чего закрывалась в ванной с проявителем и красной лампой, и часами рассматривала свои шедевры на пленке.
Привычка скрываться за камерой осталась со мной и до этого времени. Когда ты смотришь в объектив, ты отключаешь все личные чувства, все эмоции, какими бы острыми они ни были. Ты - око мира, безжалостное и бесстрастное, взгляд безликого наблюдателя, лишенного любых человеческих слабостей — и чем непредвзятее и честнее ты отображаешь реальность, со всеми подробностями и мелочами, тем правдивее и выразительнее получится фото.
Человек способен отвернуться от неприглядного, закрыть глаза на то, с чем не хочет мириться. Бесстрастная линза аппарата — нет. У неё нет чувств, нет предпочтений и нет слабостей. И фотограф — лишь ее продолжение, живые руки, обслуживающие великое бесстрастное око. Слуга, способный помочь остановить мгновение.
К своей работе я отношусь с долей мистицизма, в чем редко кому признаюсь. На частый вопрос, который мне задавали: «Скажите, в чем секрет успеха ваших фото?» я всегда отвечала кратко, не углубляюсь в детали — в честности. Не всегда этот ответ устраивал тех, кто задавал мне вопросы, многие считали, что я просто не хочу делиться личными находками. Но говорила я правду, пусть и без лишних объяснений. Только когда ты отключаешь личное и открываешься навстречу миру, каким бы прекрасным или ужасным он ни был, ты делаешь уникальные снимки.
Поэтому, гуляя по городу и постепенно отдаляясь от центра, я фотографирую все, на что упадёт взгляд. На заброшенный дворец пионеров, на большую продуктовую базу на месте бывшего детсада, на осыпавшуюся штукатурку на стенах домов, на самодельные качели и странные игрушки из пивных бутылок и шин.
Каждое место и человек имеют своё лицо. Субъективное отношение может скрыть то или иное, исказить правду. Взгляд через линзу — никогда.
Когда я спохватываюсь, мои смарт часы показывают ровно четырнадцать. Черт, черт, черт! Как раз то время, которое я заняла для тренировки! Пешком добежать я уже не успею, поэтому вызываю такси и мчусь обратно в центр. Я, конечно же, опоздаю, но совсем ненадолго. Расстояния в нашем городе не такие уж большие. О пробках и забитом трафике никто даже не слышал.
Спустя двадцать минут, запыхавшись, я подбегаю к спортшколе, на ходу готовясь убеждать тренера в том, чтобы продал мне абонемент на оставшиеся десять дней. Не люблю я все эти соглашения на словах. Вроде бы такая приятная уступка — оплатите позже. А на самом деле — раз нет оплаты, нет и гарантий. И прав у тебя никаких нет. И кто-угодно может занять твой час, опоздай ты хотя бы на пять минут. Меня такое совсем не устраивает. Приходить вовремя я не привыкла, как и все увлекающиеся люди.
Подбегая по усыпанной гравием аллейке к корту, я чувствую злость и раздражение. Так и вышло! Все, как я ожидала! Мое время заняли.
На корте находится... нет, не вчерашний тренер, делаю я вывод, приглядываясь издалека. И не воспитанник школы. Кто-то взрослый... не подросток... Скорее, молодой мужчина. Какого черта? Ведь сказано же было — взрослые сюда допускаются только разрядники. А таких у них днём с огнём не найти.
Мой «соперник», занявший время, которое я застолбила для себя, разминается с мячом у стенки — и постепенно замедляя шаг, я чувствую, как раздражение, с которым была готова устроить разборки с ним, сходит на нет. А потом и вовсе сменяется интересом, переходящим в приятное удивление. Я даже прекращаю двигаться в его сторону, останавливаясь в нескольких метрах, как вкопанная и наблюдаю с открытым ртом.
Черт побери... Если то, что он делает, является признаком хоть какого-то разряда, значит, хорошо, что я так и не попала на тренировку. В идеале, мне надо брать ноги в руки и убегать куда подальше, пока не опозорилась со своим выдуманным «вторым взрослым».
Слабо постукивая ногой в такт упругим звукам отскакивающего мячика, я насчитываю сорок мячей, отбитых с разного настояния — влёгкую, словно играючи. Незнакомец перемещается по площадке с пластичной уверенностью, словно танцор — никаких резких движений или выпадов. Кажется, что он совершенно не напрягается, чтобы контролировать мяч — тот будто привязан к его ракетке невидимой нитью и сам следует за ней. Этот эффект становится настолько реалистичным, что мне приходится зажмуриться и тряхнуть головой, чтоы избавится от видения этой несуществующей нити.
Мой «соперник» тем временем продолжает, отходя на большее расстояние и меняя тактику. После легкой разминки следует череда мощных сильных ударов издалека — я вижу, как азарт игры пусть даже без напарника захватывает его, как движения становятся более размашистым и резкими, амплитуда полета мяча более широкой и сложной. Я стою, по-прежнему приоткрыв рот, и даже не собираюсь вмешиваться. Мне совершенно не жаль моего времени — да пусть забирает хоть все, оставшееся до конца часа. За такое визуальное удовольствие, которое я получаю от наблюдения за его игрой, не жаль заплатить упущенной тренировкой. Только пусть играет ещё, пусть не останавливается.
Руки автоматически тянутся к камере чтобы сделать пару снимков в динамике, но, одернув себя, тут же убираю их. Нет, это не то впечатление, между которым хочется поставить невидимую и тонкую стенку. И уж тем более — воспринимать бесстрастно и отстранённо.
Он опять меняет приём игры — и я подхожу ещё ближе, чтобы видеть все, чтобы не упустить ни одной мелочи. Теперь он тренирует подачу и стремительный, с напором, выход к сетке, которую заменяет стена. В тот же самый момент я понимаю, что вижу только половину из того, что могло бы быть. И что по-настоящему красота зрелища раскрылась бы в парном матче, если бы по то сторону был равноценный игрок. По тому, с какой самоотдачей, играет незнакомец, как он увлечён, мне кажется, что ему и самому этого бы хотелось — в азартной и динамичной манере начинают проступать агрессивные нотки, мяч врезается в стену, как будто желая ее пробить, и каждый следующий замах сопровождает негромкий вскрик. Он разозлён? Что-то пошло не так?
На секунду я даже радуюсь, что тренировка идёт со стеной. Будь по ту сторону другой игрок, ему бы пришлось ох как несладко — никому не нравится, когда в него бьют с такой силой, словно желая рассчитаться за что-то. По крайне мере, я бы точно не хотела оказаться на месте этого человека
Или хотела бы? Замечаю, что смеюсь. Полина, ну что за мысли? Ты даже хорошо не видишь его лица, только в полуразвороте. Может это просто очень рослый школьник и тогда тебе будет очень неудобно за такие озарения.
Мяч в последний раз врезается в стену и делает финальный отскок. Игрок ловит его легко, отрепетированным до автоматизма движением, второй рукой в напульснике утирает пот со лба, останавливается, чтобы отдышаться, а после поворачивается ко мне.
Господи боже мой... Я просто каменею на месте. Какое лицо. Какое лицо!
Очень выразительное, с хорошо прочерченными скулами, твердой линией подбородка, с угадывающейся на нем ямочкой, оно отличается какой-то невероятной сочностью, яркостью черт. Внешность резкая, броская, что нередко в наших краях — темные брови контрастируют с яркими глазами серо-синего оттенка, густые ресницы, губы... Прекрасные губы, стараясь не увлекаться, думаю я, и даже едва видимый тонкий шрам не портит их рисунок. Шрам — явный привет из непоседливого детства — навевает лёгкую мысль о мальчишестве, как и кое-где оставшая смягчённость черт, характерная для уходящей юности. Действие этого эффекта — мимолетное, краткое, взрослая резкость почти перекрывает его. Но этот контраст...
Фотограф-портретист во мне кричит от радости, а вот простая, человеческая часть натуры, наоборот, бьет тревогу.
Потому что я не смогу просто так взять и упустить такую фактуру. А это значит, что ещё одним увлечением здесь у меня станет больше. И не факт, что это не принесёт проблем — учитывая мое неумение останавливаться и разделять восторг художника и желания не такого высокого характера, от искусства весьма далёкие.
Ещё какое-то время мы смотрим друг на друга — и, кажется, я физически чувствую, как расширяются мои зрачки, заполняя собой всю радужку, едва не выходя за ее границы. Они как будто хотят втянуть в себя, впитать побольше из того, что видят, запечатать в малейших деталях этот момент в сознании. Почти по тому же принципу действует камера — но у меня сейчас идёт процесс фотографирования на внутренний объектив, в самую память.
Он неожиданно опускает глаза, разрывая нить взглядов — и я чувствую досаду. Это ещё что такое? Кто это у нас тут смущается как красна девица? Шумно и зло выдыхаю и иду навстречу. Сейчас я узнаю у этого мистера Уимблдона, что он за птица и какими судьбами здесь. И пусть только попробует ещё раз отвести взгляд. Если мне всё-таки удастся уговорить его на портретное фото, о всякой стыдливости ему придётся забыть.
Он тоже идет мне навстречу, отпирая ключами дверь, покрытую сеткой, которая ведёт на корт и держит ее, пока я прохожу мимо, поднимая голову и снова глядя ему прямо в лицо с близкого расстояния. Сколько ему? Тридцати ещё нет, где-то около того... Лет двадцать восемь? Прекрасный возраст и отличная форма, думаю я, разворачиваясь и останавливаясь напротив. Автоматически мой взгляд скользит по его рукам, отмечая отсутствие кольца на безымянном пальце, и даже следов от ободка, способного выдать незадачливых женатых ловеласов. Параллельно замечаю отсутсвие такой же оценки моих рук и на секунду расстраиваюсь. Это почему же ему не интересно мое семейное положение? Когда мы смотрели друг на друга, клянусь, по этой линии можно было пустить ток невысокого разряда. Пока еще невысокого думаю я и улыбаюсь, стараясь не выдать своих коварных мыслей.
Мы снова смотрим друг на друга, понимая, что пора бы что-то сказать, но слова не идут на ум и ситуация, вместе с напряжением начинает вызывать веселье. Я откровенно давлюсь смехом, его губы тоже трогает улыбка. Мы как будто подсознательно чувствуем, что оба вступили в какую-то игру — сначала кто кого пересмотрит, а потом кто кого перемолчит. Что ж, если первый раунд выиграла я, то второй остаётся за ним. Потому что меня распирает, с языка прямо-таки готова сорваться фраза, которую я не могу сдержать, и которая еще больше выдаёт мои хулиганские настроения.
Вместо «Здравствуйте» или «Добрый день» или «Вы потрясающе играете, я не смогла оторвать глаз», я выдаю:
— Это ж откудова к нам такого красивого дяденьку замело?
Это или провал или успех. Пан или пропал. Как все последние деньги на зеро. Если он сейчас сделает удивленное лицо, или того хуже — оскорбится на фамильярность, все очарование момента разлетится вдребезги. И мой восторг быстро пройдёт, лопнет как мыльный пузырь. Останется только недоумение и легкая досада, как всегда, когда мои не успевшие окрепнуть симпатии мгновенно сходят на нет.
На долю секунды между нами повисает тишина, и вскоре исчезает — запрокинув голову, он смеётся, открыто и искренне.
— «Любовь и голуби», знаю! У моей семьи это любимый фильм.
Господи боже, этот голос... Хотя... Стоп, Полина! Даже если бы он произнёс это фальцетом или мерзким козлетоном, ты бы не обратила никакого внимания. Потому что своим смехом он выбил последнюю опору у тебя из-под ног.
Если мы смеёмся и легко реагируем на одни и те же шутки, значит плевать на эти шесть-семь лет, не такая уж большая разница. Все. Выбор сделан. Рубикон перейдён. Отступать некуда, позади... А что там позади? Здравый смысл? Так я никогда не отличалась эти качеством. Выходит, и жалеть-то особо не о чем.
— У семьи? — переспрашиваю я, протягивая руку. — Полина.
— У родителей, да, — он принимает мое рукопожатие, неожиданно накрывая ладонь двумя руками и на секунду мне хочется присесть и тихонечко запищать что-то вроде: «Не выпускай, не выпускай меня, так и держи, можешь хоть полдня со мной за руку проходить!»
Но я молчу, в то время как он продолжает:
— Артур.
Что-о?! Артур?
Артур Борисович Педофил? Да быть такого не может! Он же должен был давно уйти отсюда, где-то пару часов назад! И выглядеть должен точно не так! И пахнуть... замечая, что против воли принюхиваюсь и ловлю запах его одеколона, смешанный с запахом тела, невероятно приятным и притягательным, несмотря на только что проведённую активную тренировку.
Если человек смеётся над вашими шутками и при этом вам нравится его запах — это всё. Это катастрофа. Будь он даже сто тридцать раз подозрительный спонсор-педофил. Глядя в это лицо, никак нельзя заподозрить его в каких-то гадких намерениях, сразу же прихожу к выводу я. Насколько он обоснован? Да какая разница!
Спонсора-педофила я представляла не самым приятным дяденькой среднего возраста. Такие выглядят как извращуги, даже когда их лица фотошопят для приличных фото на поздравительных биг-бородах. Этот же товарищ достаточно молод, и скорее всего — это его бывшая школа. И он вкладывается в неё от привязанности и по старой памяти, когда приезжает сюда, в этот город. Почему-то поверить в то, что он местный житель, у меня не получается. Скорее всего, рождённый здесь и временно понаехавший, как и я.
Вот как быстро я придумываю оправдания всем его «коварным» делишкам, с иронией думаю я. Ещё быстрее, чем создаю базу бездоказательных подозрений.
— Артур Борисович? Тот самый? — с неохотой убирая руку, нарушаю паузу первая, замечая, что ему вполне комфортно молчать, и во время моих сумбурных размышлений, он просто стоит и ждёт. Ждёт, пока я заговорю, не торопит, не забивает тишину пустыми словами. Отличное, потрясающее качество!
Я уже вовсю идеализирую его за красивые глаза и умение двигаться на корте, словно молодое животное, или ещё нет?
— Что значит «тот самый»? — уточняет он, слегка наклоняя голову.
— Тот самый, с которым я сегодня должна была сыграть? Спортсмен-перворазрядник, — про педофила я, наверное, пока промолчу.
— А, второй взрослый! Слышал, учитель говорил, — с готовностью отвечает он. — А это, значит, вы... — чувствую, что теперь он меня разглядывает — но не так откровенно, как я.
Его взгляд скользит быстро, как будто едва касаясь, что снова вызывает во мне озадаченность. Нет, я понимаю, что в силу профессии привыкла рассматривать людей довольно бесцеремонно, и не жду от других подобного пожирания глазами. Но эта и впрямь очаровательная, совершенно неразвязная осторожность... Я редко встречаю ее у взрослых людей. Обычно они либо воровато прячут глаза, либо нагло пялятся, как будто желая осалить тебя. Здесь же ни того, ни другого.. Что-то... особенное?
Эй, Полина! Куда тебя несёт? Надо быть аккуратнее с такими скоропалительными выводами.
Чтобы отвлечься от мыслей, насколько низко я пала, наделив человека «особенными» и «потрясающими» чертами всего лишь после пары минут знакомства, решаю вновь отвлечься на разговор.
— Ну, в принципе да... Второй... Взрослый. Но вы же не погоните меня отсюда? А то ваш тренер был готов.
— Игорь Алексеевич? — внимательнее присматривается ко мне Артур. — Не обращайте внимания. Он слишком любит эту школу. Тут его руками, считайте, половина работы сделана.
— Вот как? А он сказал, что вашими.
— Преувеличивает. На это тоже не обращайте внимания, — легко отбивается от моих комплиментов он. — А почему вы так сильно опоздали?
— Опоздала? — с крайней озадаченностью, вопросом на вопрос отвечаю я. — Это скорее вы заняли мое время, Артур Борисович. Что вы делаете на корте, когда вас не должно тут быть? — я как будто возвращаю мячик на его половину поля. И если в реальной партии я против него и пяти минут не продержусь, то в словесной — могу и потягаться.
— Что значит «ваше время»? — он и вправду удивлён. — Вы должны быть на двенадцать.
— Да нет уж. Это вы должны быть на двенадцать.
Он смотрит на меня озадаченно, а потом на его щеках начинает проступать пунцовый румянец. В тот же самый момент я все понимаю и начинаю хохотать. Вот мы и засыпались — оба сразу.
— Я поняла, поняла! — все еще продолжая смеяться, громко объявляю я. — Ах, как неудобно все вышло! Видимо, тренер что-то напутал, и сказал вам, что я буду в полдень. Я тоже была уверена, что вы будете в полдень. И, тем не менее, сейчас три часа дня, а мы оба здесь. Что, специально пришли позже? Хотели откосить от встречи со мной, как и я с вами? Колитесь, Артур Борисович! Чистосердечное признание смягчает наказание!
— Ну... — он по-прежнему немного смущён, но улыбается, делая паузу и тщательно подбирая слова. Только бы не начал извиняться, только не это... — Выкручиваться, я так понимаю, смысла нет?
Я отрицательно качаю головой.
— Тогда — раскусили. Один-ноль в вашу пользу, — перекладывая ракетку из одной руки в другую, признается он, и я облегченно выдыхаю. Как приятно не разочароваться в который раз подряд. — А теперь ваша очередь, Полина.
— Моя? — опять отшучиваюсь я. — Мне не в чем признаваться. Это не я, придя сегодня на двенадцать не дождалась бы хвалёного перворазрядника и ушла бы не солоно хлебавши. Как вы только могли так поступить, Артур Борисович? Бессердечный вы человек!
Он смотрит на меня посмеиваясь, воспринимая мои обвинения, как и надо — с долей иронии, понимая, что это игра, и готовясь отбить мой очередной «мяч». Да вы игрок, Артур Борисович, и не чужды азарта, замечаю про себя я. И распространяется это не только на увлечённость в спорте.
— Не в чем? — повторяет он. — А какой, повторите, у вас разряд?
— Что? — в этот раз он застал меня врасплох.
— Какой у вас на самом деле разряд? Я признался, теперь ваша очередь. Колитесь, — возвращать от мне мою же шпильку.
— Разряд... — я опускаю глаза — так легче водить за нос. Сразу же слиться и открыть все карты было бы неинтересно. Хорошая игра невозможна без блефа. — Я же сказала... Второй.
— Уверены? — слышу его голос и стараюсь сдержать новый смешок. — Я уже никуда не спешу, Полина. Раз мы здесь, можем и сыграть. Как первый разряд со вторым.
— Юношеский... — добавляю я, пытаясь снизить ставки и тот задор, с которым он размажет меня по полю, едва пойдёт первая подача. С учётом того, что я видела его игру, не уверена, что смогу отбить хотя бы один мяч.
— Юношеский? — прищурившись, переспрашивает Артур, и я понимаю, что он знает. — Уже не взрослый? — он знает, что я блефую, но поддерживает эту волну, потому что тоже не считает зазорным немного подурачиться.
— Второй юношеский — это очень даже неплохо! — настаиваю я.
— Да кто ж спорит, — соглашается он со мной. — Очень неплохо. Давайте тогда сыграем. Терять же нечего, Полина? Вы здесь, я здесь. У нас у обоих... разряды, — чувствуется, что он едва сдерживает смех. — Ну что? К сетке?
Вот же гад, еще и дразнит. Ничего, мне есть что ответить. Принимаю вызов, чувствуя лёгкую дрожь, которая охватывает перед тем, как на американских горках ухнуть вниз или прыгнуть с тарзанки.
— Только у меня вещи. Особо ценные! — указываю на сумку с фотоаппаратом я. Это и вправду так. Нигде, кроме охраняемой камеры я своё добро не оставляю.
— Положим к моим, — Артур подходит ближе и снимает сумку с моего плеча, просто и уверенно. — Не бойтесь, — чувствуя, как я вцепилась пальцами в ремень, убеждает он. — Кроме нас тут никого, корт закрывается на ключ, — и показывает на связку у себя на поясе. — Ничего не случится с вашими ценностями. Я серьезно.
Разжимая руку, наблюдаю, как он направляется в угол, где лежат его вещи и запасной инвентарь, прячет в рюкзак мою сумку, достает из чехла еще одну ракетку и возвращается ко мне
Недолго думая, беру протянутую ракетку, специально промахиваюсь и накрываю ладонью не пластиковую ручку, а его пальцы и на несколько секунд задерживаю прикосновение. Результат превосходит все ожидания, мне даже тяжело сдержать победную улыбку. Ей-богу, если его будет так прошибать от каждого подобного сюрприза, я уделаю его на корте, хоть раньше это и казалось мне невозможным. В конце концов, если мое положение станет слишком плачевным, вытащу майку из пояса джинсов и вытру ею лицо. Жаль, сегодня я, наученная горьким опытом, в нижнем белье, от и до. Если бы его не было, эффект был бы куда круче.
Черт, а ведь меня действительно увлекло... Когда в последний раз я собиралась устроить шоу-топлесс из чистого азарта? Уже и не припомню.
— Готовы? — доносится до меня голос Артура с его стороны поля.
— Готова! — отвечаю с излишней самоуверенностью, разворачиваюсь, занимаю стойку, искренне надеясь, что не косячу с самого начала, и киваю.
— Гейм! — объявляет Артур и делает подачу.
В ту же секунду мимо меня пролетает шаровая молния. Только потом понимаю, что это мяч — не вышедший за пределы поля и приземлившийся совсем недалеко. Отхожу, поднимаю, подаю — в мою сторону вновь возвращается шаровая молния и вновь я бегаю по полю, на этот раз к дальнему углу, чтобы поднять мячик. Поднимаю, отбиваю — и от злости попадаю в сетку.
Артур уступает мне подачу — по правилам это или нет, не имею ни малейшего понятия. Главное для меня сейчас хоть раз отбить этот чертов мяч, от которого к его ракетке вновь тянется незримая тонкая линия — и пусть никто не поверит в такое, но я-то ее вижу. Теперь я точно знаю, что играть с ним бесполезно любому смертному, он тайный колдун и повелитель тенистых мячей. Но сдаваться раньше времени не собираюсь. Буду бороться до последнего!
По истечении сорока минут я чувствую, что у от пота у меня промокли даже пятки, мокрая челка болтается перед глазами жалкими сосульками, и я искренне жалею, что не взяла с собой полотенце. Соблазнительно утираться майкой желания больше нет — я слишком выдохлась, чтобы строить из себя коварную совратительницу. Я хочу только одного — лечь на корт, поднять ракетку в знак поражения и заорать: «Пощади!»
Артур при этом бодр и свеж, словно огурчик с грядки — впрочем, возможно, у меня галлюцинации. Из-за заливающего глаза пота я начинаю видеть вокруг себя не только огурцы, но и сочные яблоки, а ещё — бочки с квасом. Или с пивом. Как же я хочу пить. Пить и умереть, господи...
— Все! — кричу я, падая на колени, перед этим успев взмахнуть ракеткой так неуклюже, что едва отбитый мяч летит по кривой, оставаясь на моей части поля. — Сдаюсь! Ну тебя к черту! Нет у меня никакого разряда!
Спустя еще мгновение я валюсь прямо на универсальное покрытие корта, которым так гордился вчерашний тренер, вынудивший меня соврать и отдаться на расправу этому теннисному чудовищу. Лопатками я чувствую шероховатую крошку, лицо овевает легкий ветерок — я так и умру здесь, как герой, проигравший, но окончательно не сломленный. Словно князь Андрей под небом Аустерлица.
Надолго мне упокоиться, к сожалению или к счастью, не удаётся. Я слышу возле себя шаги, и вот уже его руки поднимают меня, и спиной я упираюсь в его колено. Я так вымотана, что ни одна двусмысленная мысль не идёт мне в голову, хотя находится он очень близко. Частично прихожу в себя, когда понимаю, что он своим напульсником вытирает мне лицо и протягивает бутылку с водой. Тоже свою.
Так, для начала я напьюсь, а потом начну эротически хохмить. Хотя нет, не начну. Сил у меня нет совершенно.
Зверюга.
— Заступ, сетка, заступ, потеря подачи и... заступ. А дальше я устал считать нарушения, — сообщает Артур, убирая челку с моего лба и проводя рукой, которую успел сбрызнуть водой, по лицу, чтобы привести в себя. Мне так и хочется поймать сейчас его ладонь и задержать на своей щеке — от этого становится так здорово, несмотря на предсмертное состояние, но моя кисть повисает в воздухе и безвольно падает на пол. — А в конце случилось еще и это — он аккуратно поворачивает меня вправо, показывая на выкатившийся за пределы поля мяч. — Аут. Ну... вы хорошо держались, Полина. Я думал, больше пятнадцати минут не протянете. Хотя ракетку с самого начала взяли неправильным хватом.
— Давай уже на «ты», чертов убивец, — хрипло говорю я, одними глазами указывая на бутылку с водой. — Какое может быть «вы» после того, что ты со мной только что сделал? — добавляю после того, как выпиваю все ее содержимое.
Ей-богу, это самый экзотический способ сблизить дистанцию за всю мою жизнь.
Его тихий смех проходит по моей коже легким, невесомым касанием, несмотря на то, что это невозможно. Звук не может ласкать как бархат. Но я чувствую. Чувствую и понимаю, что оживаю, ухватываясь крепче за его запястья и садясь самостоятельно.
Эх, сейчас бы иметь силы сделать что-то из ряда вон выходящее, отомстить ему каким-то самым неприличным образом, но... Руки у меня до сих пор трясутся — и отнюдь не от возбужденного нетерпения, да и общий вид не способствует эротическим фантазиям.
Несмотря на это, Артур снова смотрит мне в лицо открытым и долгим взглядом, куда только делось его первоначальное смущение.
Обыграл и радуется, подлец.
— Полин, — говорит мне он так просто, как будто сто лет знает. — Прекрати дуться. Ты на самом держалась молодцом. Давай...
Что? Что он мне сейчас скажет? Давай я закопаю твоё почти бездыханное тело недалеко в парке, домой ты все равно не доедешь?
— Давай, может, еще завтра повторим? Я не буду жестить. Обещаю, — последняя фраза, все же, звучит не так легко, как ему хотелось бы. В ней снова звенит напряжение. И я понимаю, что происходят чудеса. Кажется, та самая линия передачи энергии между нами никуда не делось, несмотря на мой жалкий вид. Вот же она, отдаёт горячей волной, заставляет встряхнуть головой и окончательно взять себя в руки.
— Нет уж, дудки. Я не буду с тобой больше играть, — отвечаю, понимаясь на ноги, не без его помощи. Даже хорошо, что я так позорно ему продула. Зато теперь могу стоять очень близко, ухватившись за его плечи. — Давай лучше где-нибудь не здесь увидимся.
Он ничего не говорит, только молча кивает. В его глазах вижу какое-то странное выражение — точь в точь как у меня, когда соглашалась на эту партию. Я слишком хорошо знаю это ощущение — чувства человека, не верящего в то, что он творит.
С чего бы? Он что, никогда не приглашал девушку на спонтанное свидание? С учетом того, что Артур — красавчик и не местный, уверена, что и женским вниманием он не обделён. Для него это должно быть привычным делом. Видимо, никогда не приглашал никого в таком виде, как я, осеняет вдруг мысль и я негромко хихикаю. Звучит это крайне глупо — но весь день сегодня полон глупостей, чего уж там переживать.
— Давай... — хочу назвать место и понимаю, что на языке вертятся названия заведений десятка городов Европы, а вот что выбрать здесь... — Давай ты выберешь место. Я совсем недавно здесь, просто не знаю, куда можно пойти.
— Я... — начинает он и озадаченно замолкает.
В том, чтобы стоять почти в обнимку и выбирать ресторанчик, где можно было бы встретиться, есть своя прелесть — если бы в кармане в моем телефоне не брякнуло напоминание о том, что через два часа у меня съемка, а Артур не обладал знаниями о местных развлечениях еще меньше моего. По крайней мере других причин его озадаченному молчанию я не могу найти.
— Пойдём тогда кофе с утра попьём? — вовремя вспоминая, что у меня есть на примете одно местечко, предлагаю с облегчением я. — Завтра, на десять? — чувствуя, что хочу увидеть его поскорее, называю самое раннее из возможного время. Думаю, ребятки, которых я тренирую на бариста, не обидятся, если приведу им еще одного дегустатора.
— На десять, — кивает он.
— Если вдруг придётся отмениться — позвони мне. Терпеть не могу сидеть одна за столиком, когда уже настроилась на хорошую компанию.
Он снова кивает, довольно обалдевше. В свою очередь это навевает и на меня определённое смущение — разве здесь совсем другие порядки? Свидания назначаются приблизительно одинаково во всем мире, разве нет?
— Давай ручку, запишу свой номер, — говорю, чтобы растормошить его, не обращая внимания на шум и оживление вокруг сетки, ограждающей корт. Кажется, на вечерние тренировки начинают собираться ученики. Значит, надо действовать быстрее.
Артура явно посещают те же мысли. Подхватывая под локоть и по-прежнему не отпуская от себя, он уводит меня к угловой скамье, где лежат его вещи и моя камера, заботливо припрятанная в его рюкзак. Одно то, что я не вспоминала о ней в течение всей игры говорит о том, что степень доверия к этому парню, которого я знаю всего пару часов, переходит все мыслимые и немыслимые границы. С чего бы это, Полина? С чего бы тебе так дуреть, думаю я, пока он наклоняется, достаёт ручку и блокнот.
— Я просила только ручку, — говорю, глядя на него из под просохшей челки. — В блокноте у тебя куча номеров, еще потеряешь мой. Мы поступим вот так, — беру его руку, разворачиваю запястьем верх и пишу с нажимом, слегка процарапывая, прямо на смуглой, загорелой коже десять цифр моего номера. — И попробуй только смой, — добавляю, посмеиваясь. — Кофейня в центральном парке, напротив ларька с пончиками. Такая, с цветной вывеской, знаешь?
Его ответ меня обескураживает.
— Конечно, знаю. Я же местный.
Местный? Неужели я теряю хватку и совершенно разучилась разбираться в людях? Или просто Артур — сплошной человек-сюрприз, которого трудно предугадать?
— Хорошо, — говорю, — местный. Расскажешь мне о себе потом, ладно? Ну что... Завтра на десять. Уговор?
— Уговор, — соглашается он и смотрит на меня, как будто спит и готов проснуться.
— Эй, — я шутливо щёлкаю пальцами перед его носом, после чего приподнимаюсь на цыпочки и, наплевав на осторожность, шепчу в самое ухо: — Спасибо за игру, первый разряд. Честно — жалею, что решила откосить от встречи с тобой, — и легко касаюсь губами щеки, в тот же момент чувствуя, как его рука, в которой находится моя ладонь, сжимается еще сильнее.
Всё-таки, зря я грешила на наш город, здесь живут очень интересные и искренние люди. Именно об этом я думаю, поправляя на плече сумку с камерой и с довольной улыбкой проходя мимо сбившихся на аллейке у корта школьников, провожающих меня ошарашенными взглядами и перешёптыванием. Они только что видели, как я поцеловала в щеку их тренера, и другой реакции о них, если честно, трудно ожидать.
Ведь Артур же тренер на самом деле, да? А как же спонсорство? Неужели он действительно живет в этом городе? Не могу поверить. Просто не могу. А может, он просто водит меня за нос? Ведь с самого начала мы вступили с ним в какую-то странную, непредсказуемую игру, которая кружит голову, но неизвестно к чему приведет. Может, он вообще не тот, за кого себя выдаёт? Не тот, кем кажется мне?
Все эти вопросы роятся у меня в голове, пока я еду в такси, совсем забыв, что не успела забежать в магазин за чашей к мультиварке и не купила кексики к вечернему визиту Наташи с дочерьми. И только ее смс: «Полинка, опаздываем! Задерживаемся на час» вынуждает меня вспомнить хотя бы об угощении.
— Остановите, пожалуйста, у ближайшего магазина, — прошу водителя. — Мне нужна вкусная выпечка и чай, что порекомендуете?
— Да вот здесь вроде неплохо, — говорит таксист и притормаживает у здания, которое мне... очень даже знакомо. Ретро-вида пельменная напротив, массивные двери с вырезанными на них серпом и молотом. Я же была здесь в первую ночь после приезда!
Почему, ну почему я не вспомнила об угощении раньше, не выехав на окраину? В любом случае, поздно задаваться этими вопросами. Нужно решать насущную проблему.
Я здесь уже не первый день, немного вспомнила местные порядки и освоилась. К тому же, со мной камера. И звание ревизора, присвоенное мне продавцом Денисом. Вот им и воспользуюсь.
Когда я повторно захожу в полумрак магазина, картина ненамного отличается от той, которая была несколько дней назад. Только в собеседницах у дамы-продавца — три, а не две подружки. Но за прилавком — та же самая монументальная владычица. На полках — те же пирамидки из консервов, в углу, в большом картонном ящике — мое любимое овсяное печенье, которое в прошлый раз так и не удалось попробовать. Рядом с ними, в больших запакованных коробках — кексики, которые, честно говоря, я никогда бы не смогла испечь самостоятельно.
Меня все еще распирает от эмоций после сегодняшней встречи, будто для задора и смелости я хлебнула шампанского. Поэтому, не долго думая, на ходу я раскрываю сумку и достаю камеру. Сейчас на ней самый стандартный объектив, но и без этого на людей она производит впечатление довольно устрашающее.
— Эй, девушка, это что такое? Вам кто разрешил съемку здесь? — слышу крик продавщицы, заглушаемый щелчками, с которыми аппарат безжалостно фиксирует все происходящее — не самое радостное лицо монументальной дамы, скудный ассортимент магазинчика, пытающихся отвернуться подруг-покупательниц.
— И снова здравствуйте, — говорю совершенно бесстрастным голосом. — Я была здесь пару дней назад. Овсяное печенье, помните? — по выражению глаз дамы-продавца вижу, что помнит. И что сейчас она зла еще больше, чем тогда. Но когда у тебя в руках камера, люди хочешь-не хочешь, а притихают, хотя бы поначалу. — Я представляю программу «Тайный покупатель», и мой недавний рейд к вам выявил кучу нарушений и пренебрежение профессиональной этикой. Теперь вот хочу сфотографировать вас. Страна должна знать своих героев, правда?
Спустя десять минут выхожу из этого магазина с двумя пакетами овсяного печенья, отобранного для меня любовно и исключительно в перчатках. С собой под мышкой тащу огромную коробку кексов, которую мне дали в подарок, чтобы загладить недавнее недоразумение. Адреналин в крови бурлит так, что даже вены на руках, и те вздулись. Или это от приятной усталости за день и от тяжёлого веса моей ноши?
— Да что ж вы тащите все, одна? А-ну давайте, помогу! Не женское это дело, такие тяжести носить! Совсем молодая, рожать же еще! — спохватывается таксист, вскакивая со своего места и перехватывая у меня коробки и пакеты на ходу. — Студентка, небось? На каникулы к родным? — спрашивает он, чтобы поддержать беседу, пока запихивает большие коробки в багажник, а пакеты с печеньем — на сиденье рядом со мной.
— Угу, студентка. Да, рожать. Спасибо большое, — киваю я, уже не споря, успев привыкнуть к типичной реакции старшего поколения. Сейчас мне даже нравится пускать им пыль в глаза, как будто я веду свою игру, словно отгородившись маской той, кем не являюсь, не подпускаю их близко к себе, устав доказывать что-то и спорить
Ведь это так удобно — выдавать себя за кого-то другого. Как будто получаешь шанс прожить еще одну жизнь — незнакомую, параллельную. Или прикоснуться к выдумке того, кто пусть не создал, но поддерживает иллюзию, возникшую по воле случая.
Никогда не притворяйтесь тем, кем не являетесь. Когда придёт время снимать маску, она может слишком хорошо сесть, слиться с лицом и снимать ее придётся через боль и кровь.