Глава тридцать четыре
Рамиль
В кабинете пахло старой кожей, дорогим табаком и конченым трусом.
Тишина в особняке стала абсолютной — такой, какая бывает только в морге или в лесу перед бурей. Кадир сидел напротив, и я видел, как рушится его мир. Его пальцы, еще минуту назад уверенно сжимавшие сигару, теперь беспомощно скребли по поверхности стола, вслепую ища опору. Старый лис понял: его нора завалена, а охотник уже перешагнул порог.
Я не просто пришел его убить. Слишком милосердно. Я пришел выжечь в нем саму идею того, что он имел право распоряжаться судьбой Камиллы.
— Знаешь, Кадир, — я медленно вытащил нож из столешницы, и этот звук — тонкий, протяжный стон стали — заставил его вздрогнуть. — Говорят, перед смертью вся жизнь проходит перед глазами. Но я хочу, чтобы перед твоими глазами стояло только одно. Её лицо. Каждый раз, когда она вздрагивала от твоего голоса. Каждая слеза, которую ты из неё выжал.
Я обошел стол, нависая над ним тяжелой, душной тенью. Кадир дернулся, его рука судорожно рванулась к ящику, но я накрыл его запястье своей ладонью. Легко, почти ласково, но с силой гидравлического пресса.
— Я же сказал: там пусто, — я придвинулся к его лицу так близко, что видел расширенные зрачки. — Твоя власть закончилась у ворот этого дома. Сейчас здесь есть только я и мои правила. А моё главное правило ты нарушил, сука. Ты тронул мою женщину.
Я нажал на его запястье, чувствуя, как хрустят суставы. Старик зашипел от боли, но в его глазах всё еще плескалась ядовитая ненависть.
— Ты... ты ничто без своих псов, Рамиль, — прохрипел он, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Ты просто вор, укравший мою дочь.
— Я не крал её, — я усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Я её спас. От тебя. От этой клетки. От твоего гнилого «воспитания». Она — моя жена. Моя жизнь. Моя единственная слабость и моя самая большая сила. И за неё я буду сдирать с тебя шкуру сантиметр за сантиметром.
Я снова поднес нож к его лицу, кончиком лезвия очерчивая линию челюсти.
— Подписывая бумаги на ту помолвку, ты подписал свой приговор. Но сегодня я поставлю на нем финальную печать.
Я чувствовал, как внутри меня зверь рвется с цепи. Каждая клеточка тела требовала мести. За Камиллу. За мою колючую стервочку, которая заслуживала весь мир, а получала только удары от этого ничтожества.
— Посмотри на меня, мразь, — прорычал я, хватая его за подбородок и заставляя смотреть прямо в глаза.
— Посмотри и запомни: это последнее, что ты увидишь в этой жизни.