— А вот и он, деточка, смотри-ка, минута в минуту, — медсестра подводит меня к Гриеру, вкладывает в его руку мою холодную ладонь.
— Привет, Ясмин, — говорит он, крепко сжимая мне пальцы. Я отвыкла от звука его голоса.
На нём старый свитер под мятой чистой курткой и осязаемая усталость. Я вижу, как сильно обветрены его губы. Это потому, что он много времени проводил на улице, под окном моей палаты. С утра до ночи, лишь изредка прерываясь на сон и еду. Много, но не достаточно для того, чтобы развеять мои сомнения.
— Ты был с Ней? — спрашиваю я и, не дожидаясь ответа, реву.
— Ну тише, тише, милая, — приговаривает медсестра, обнимая меня за плечи.
Я не хочу, чтобы она ко мне прикасалась, но не сопротивляюсь. Нужно вести себя благоразумно — не истеричка, но и не бесчувственная кукла. После нескольких всхлипов я затихаю, и это, кажется, удовлетворяет её. Секунду она ещё раздумывает, не позвать ли врача, но всё же решает дать мне шанс, верит, что я справлюсь сама, и эта вера возвышает её в собственных глазах.
Гриер тянет меня к выходу, ему тоже не терпится избавиться от навязчивой компании медперсонала. Но дорогу нам преграждает тележка, из под белой простыни свисает бескровная рука. Это Лара, я знаю. Она не выдержала.
На улице дождь и туман. Машина ждёт нас с горящими фарами, заведённым мотором. Мы спускаемся по мокрым ступеням так быстро, словно бежим от ужасов прошлого. Я изо всех сил стараюсь не упасть и до боли прижимаюсь к плечу мужа. Оно шире, чем я помню. Гриер останавливается. Застывшие тёмные глаза смотрят сквозь моё лицо.
— Я не был с ней, — говорит он. — Мне это не нужно, слышишь? Я люблю тебя. Тебя. Я-лю-блю-те-бя.
Впервые я рада, что мой муж слепой.
Она появилась в городе одиннадцать дней назад. С лицом, подобным которому никто из нас не видел прежде, телом, заставляющим забыть обо всём на свете, и голосом — самым прекрасным из всех, что мы когда-либо слышали. Она прошла по всем улицам, по всем дорогам и магистралям, по площадям, где играли музыканты, по паркам, где резвились дети. Голая, совершенная. Мужья отворачивались от жён, не в силах скрыть рождавшегося в них отвращения. Мы вдруг стали для них слишком старыми и слишком молодыми, чересчур худыми и чересчур толстыми, наши голоса зазвучали очень низко или очень высоко, или исчезли вовсе.
Понравилась история? Поделитесь впечатлением!
Так сообщество узнает, что действительно стоит прочесть.