Глава девятнадцатая. Сломать тебя

Сто сорок первые не возвращаются в Вашингтон вместе с Миллсом.

Транзит — Мексика. База, которая когда-то была родной.

И Новак, естественно, протестует.

Не тихо и не осторожно, а со всеми эмоциями, которые бурлят внутри горячим вихрем. Она звонит Кейт, как только появляется возможность, не утруждая себя тем, чтобы понизить голос или отойти в сторону.

Сто сорок первые всё слышат, и ей плевать. Особенно на то, как она слышит, как зубы Райли скрипят от злости под его маской.

Недовольство вываливается прямым текстом: она пытается уговорить Ласвелл улететь обычным рейсом сразу же домой, не задерживаясь здесь ни на минуту дольше необходимого.

Но Ласвелл, конечно, удаётся её переубедить. Что случится, если она побудет здесь всего лишь одну ночь? Что изменится, если рано утром она сядет в самолёт и улетит обратно в США? Ничего. Абсолютно ничего. Ведь да?

Когда они приземляются и выгружаются из самолёта, Миллса тут же подхватывают двое незнакомых Эмили «Ковбоев». Ни представлений, ни лишних слов. Только короткие фразы и цепкие взгляды.

Его «комфортно» разместят до следующего перелёта. Так они говорят. Миллс не сопротивляется, не задаёт вопросов. Взгляд мужчины опущен в пол, и только лёгкий оскал в уголках губ даёт понять, насколько он недоволен сложившейся ситуацией.

Сержант старается не смотреть по сторонам.

Не задерживать взгляд на знакомых строениях, не выхватывать детали, которые память тут же начнёт связывать в яркие цепочки. База изменилась не так уж сильно. Всё та же планировка, те же очертания, тот же тяжёлый воздух, пропитанный пылью и солнцем даже ночью. Этого достаточно, чтобы воспоминания начали шевелиться где-то на подкорке сознания. Их слишком много. И хороших, и плохих. Без очереди и без предупреждения. От этого ещё хуёвей.

Сто сорок первые направляются к главному зданию, и Новак почти удаётся держать себя в руках из-за невозможного потока мыслей, когда она отчётливо слышит громкую музыку, доносящуюся откуда-то со стороны столовой:

— Что это?

— Día de la Independencia (День Независимости), — откликается Джонни, даже не оборачиваясь, словно ответ у него был готов заранее. — Не хочешь присоединиться?

Новак бросает короткий взгляд в ту сторону, откуда доносится бодрая мексиканская музыка. Громкая, живая, переполненная чужим смехом и ощущением праздника, к которому она сейчас не имеет никакого отношения.

В каждую клеточку тела усталость оседает тяжёлым грузом, а голова забита слишком многим, чтобы притворяться, будто ей есть дело до чужого веселья.