Трещина

Один... два... три... четыре.
Изара беззвучно считала шаги, идя по узкой мостовой. Это был четвёртый дом на улице, отсчитанный от колокольни на городской площади. Она всё ещё с трудом ориентировалась в новом городе и могла легко сбиться с дороги, если не будет внимательной. Но сегодня путь домой оказался удивительно прост — впервые без ошибок.

Прижимая к груди бумажный пакет с продуктами, она поднялась по лестнице. Их квартира располагалась на втором этаже старого дома, что стоял недалеко от площади. Родственник помог им снять её — небольшую, скромную, но чистую. Меньше, чем хижина в Равенскрофте, и без привычного двора. Лука долго не мог привыкнуть к жизни без земли и огорода.

Закончив с покупками, Изара снова вышла на улицу. Пройдя несколько переулков, она выбралась к морю — к широкому побережью, где ветер пах солью и свободой. Вдалеке, по обочине дороги, шёл Лука. Она ускорила шаг и окликнула:

— Папа!

Он обернулся, нахмурился:

— Зачем ты снова сюда пришла? Тебе следовало ждать меня дома.

— Я хотела встретить тебя. Ведь ты уже закончил работу?

— Закончил... — Он выдохнул, и в голосе его прозвучала усталость, смешанная с нежностью.

С начала недели Лука устроился на склад в порту. Тяжёлая работа, но он ни разу не пожаловался. Они шли рядом, и морской бриз трепал края её платья, играя с её волосами.

— Я тоже нашла работу, — тихо сказала Изара.

Он остановился и уставился на неё:

— Уже?

— Помнишь ту библиотеку, про которую рассказывал дядя Альфред? Сегодня я ходила на собеседование... и меня приняли. Я могу начать уже завтра.

— Смотри-ка! — Он рассмеялся, гладя её по голове. — Я же говорил тебе: ты справишься, где бы ты ни оказалась.

Она опустила глаза. Солнце золотило её ресницы, а лёгкий румянец, которого давно не было, оживил её лицо. Но Лука смотрел на дочь с тревогой.

— Завтра?.. Не слишком ли рано, Изара? Тебе бы отдохнуть немного, прийти в себя...

— Со мной всё в порядке, — мягко, но твёрдо ответила она. — Работа поможет мне привыкнуть к новому месту. Я больше не хочу сидеть дома.

Он не ответил. Его взгляд задержался на её лице — слишком бледном, слишком тонком. Она почти не ела с тех пор, как они переехали. Всё, что раньше любила, теперь вызывало тошноту. Но она улыбалась, и это беспокоило его даже больше, чем слёзы.

— Папа! Вот же наш дом! — засмеялась она, когда он прошёл мимо нужного подъезда.

— Я знаю, — небрежно бросил он. — Просто... жарко. Пойдём съедим мороженого.

Она удивлённо посмотрела на него — он не был поклонником сладкого. Но догадалась, что он сказал это ради неё.

Они дошли до площади и сели за столик под зонтом в уличном кафе. Официантка поставила перед Изарой вазочку с ванильным мороженым, а перед Лукой — бокал холодного пива.

— Давай, малышка, ешь, пока не растаяло, — сказал он, с лёгкой улыбкой наблюдая, как она смотрит на лакомство.

Она вздрогнула, словно очнулась, и подняла на него глаза.

— Ты опять не хочешь есть?

— Нет-нет, всё хорошо. — Она покачала головой и торопливо зачерпнула первую ложку. — Как же это вкусно!

Лука с облегчением выдохнул, когда она принялась за еду с искренним аппетитом. Она доела всё — до последней капли.

Потом вскинула голову и уставилась в небо — высокое, голубое, летнее. Где-то далеко, в холодном северном городе, откуда они перебрались, лето тоже вот-вот должно было наступить.

***

Ночью в его безупречной жизни образовалась первая трещина. Руан не мог уснуть. Сначала — одна бессонная ночь, потом другая. С каждой следующей сон становился всё более недостижимым, пока не исчез вовсе.

Из-за накапливающейся усталости каждое движение давалось ему с усилием, словно его тело превратилось в мокрую ткань, лишённую прочности. Сознание было затуманено, и даже простейшие мысли давались с трудом. Он встал позже обычного. Вчера вечером он уже едва держался на ногах.

Утреннее отражение в зеркале лишь подтвердило внутренние ощущения: лицо осунулось, черты заострились, придавая ему ещё более холодный, мраморный вид. Но, в отличие от прежних времён, он больше не усмехался себе. Эта привычка ушла, как и многое другое, и он даже не мог сказать, когда именно.

Он провёл руками по лицу и отвернулся. В душе головная боль лишь усилилась. Завернувшись в халат, он вышел из ванной — и в тот же миг в дверь постучали.

— Ваша светлость, это я, Аларик.
— Входи, — коротко ответил Руан, опускаясь на стул у окна.

Он невольно посмотрел на сад — залитый светом, пестреющий весенними розами. Всё выглядело по-прежнему, но в этой привычной картине не хватало одного — фигуры молодой женщины, спешащей мимо.

Он читал газету, слушал, как Аларик перечисляет дела дня, медленно потягивал остывающий кофе. Потом последовал уже знакомый, опустошающий отчёт:

— Простите, ваша светлость. Мы до сих пор не обнаружили никаких следов лесника и мисс Дэйли.

Ответ герцога был всё тем же:

— Найди их.
— Да, ваша светлость. Я сделаю всё возможное, — ответил дворецкий, пряча в голосе бессилие.

Аларик всё чаще замечал, как привычный порядок жизни герцога рассыпается. Он долго молчал, уважая границы, которые Руан умел проводить без слов. Но теперь — не мог.

— Ваша светлость, я попрошу доктора Лёвенцана зайти к вам сегодня вечером.

Руан прищурился, но не возразил.

— Пожалуйста, — мягко добавил Аларик, — примите это как просьбу... старого слуги.

Руан кивнул и поставил чашку, не отпив ни глотка.

— Хорошо. Позови его.

Когда доктор Лёвенцан вошёл в покои, его спокойное лицо омрачилось. Герцог сидел прямо, по-прежнему собранный, но измождённый. Его взгляд был таким же проницательным, как всегда, и именно в этом сочетании — усталости и ясности — было что-то пугающее.

После короткого осмотра Руан произнёс:

— Пара снотворных таблеток будет достаточно.

— Ваша светлость, мне следует провести полноценное обследование...

— Нет нужды. Просто бессонница.
— Вы сильно похудели.
— Отдохну — и всё вернётся, — произнёс он ровно, не терпя возражений.

Доктор хотел бы настаивать, но знал: сейчас важнее — дать герцогу спать. Остальное — потом. Он вежливо поклонился и вышел. Аларик последовал за ним.

Руан остался один. Он опустился на кровать и закрыл глаза. Его тело, казалось, погружалось в тягучую тьму, но разум продолжал неистово работать. Когда дверь скрипнула вновь, солнце уже скрылось за горизонтом.

— Я велел подать ужин сюда, — сказал Аларик, ставя пузырёк с таблетками на прикроватный столик.
— Не нужно.
— Но, ваша светлость...

Он замолк, увидев, как Руан вновь закрыл глаза.

— Тогда... спокойной ночи.

Когда дверь за ним закрылась, Руан долго не открывал глаз. Он вновь и вновь задавался одним и тем же вопросом:

Где проходила граница между её искренностью и ложью?

С момента, когда он понял, что был обманут, этот вопрос преследовал его. Он не мог поверить, что всё было ложью — не всё. Но что именно? Где была правда, а где — игра?

Он вспоминал её лицо, её робкую улыбку, прикосновения — и то, как легко они могли быть как настоящими, так и наигранными.

Он верил: если только сможет точно это разгадать, всё обретёт смысл. Но чем больше он размышлял, тем сильнее запутывался.

Он открыл глаза и сел. Темнота окутывала комнату, как плотная вуаль. Он попытался насвистеть. Звал — не произнося имени. Но лиса не пришла. Она сидела в открытой клетке, съёжившись, и не откликалась.

Он посмотрел на пузырёк. Внутри него — решение, которого он так не хотел принимать. И всё же, через несколько минут, он проглотил таблетку и вновь лёг.

Сухой, почти беззвучный смешок сорвался с его губ.

Если я смогу заснуть... а потом проснуться... тогда, может быть, всё наладится.