Глава 17: Гематофагия
Снег скрипел под щекой. Холодный и колючий он лип к избитой коже, забивался под воротник разорванной одежды и в рукава, вымораживая саму волю к жизни. Ледяные лезвия воздуха при каждом судорожном вдохе впивались в легкие, распарывая их изнутри, в то время как по венам, вопреки морозу, разливалась расплавленная сталь. Каждый вдох в этом проклятом месте превращался в бесконечную битву между полярной, звенящей пустотой и тем адским пожаром.
Белоснежные хлопья падали сплошной, непроглядной пеленой. Слепая кисея, сотканная из чужой проклятой энергии, навсегда отрезавшая Анами от реальности, от Токио, от тепла чужих рук. Если так выглядит небытие, то оно было пугающе прекрасным в своей абсолютной, безразличной пустоте.
Капли горячей крови, что упрямо пробивались сквозь разодранную ткань на разбитых коленях, падали вниз, распускаясь на идеальном, нетронутом снегу россыпью предсмертных алых лепестков. Словно ликорисы, вышитые на подоле свадебного кимоно.
Пелена, что скрывала за красивой, убаюкивающей ложью снега его истинный лик, медленно сползла с глаз. Перед Анами во всем своем чудовищном великолепии обнажилось его логово. Территория Короля Проклятий. Величественный склеп, выстроенный из человеческих рёбер, выбеленных временем фаланг и пустых глазниц.
Воздух застревал в горле, отказываясь идти в лёгкие, оседал на ободранном языке застарелым железом и... клубникой. Приторной, искусственной, тошнотворно-сладкой - такая бывает в дешёвых химических конфетах, от которых в детстве всегда саднило нёбо. Запах безумия смешивался со смрадом древней смерти.
Анами зашлась лающим кашлем, выплевывая на снег красные сгустки. Здесь даже эхо дохло, не долетев до стен из костей. Звуки вязли в снегу, растворялись в величии его мрака. Вдали, в непроглядной серой мгле, монотонно капала вода.
Кап. Кап. Кап.
Отсчитывая секунды её ничтожной человеческой жизни. А ещё здесь пели кости. Протяжно, тоскливо, когда ветер заставлял тысячи спрессованных позвонков тереться друг о друга.
Анами с трудом опустила тяжелый взгляд. Снег под ногами истончился, обнажив фундамент. Черепа смотрели на неё из-под наста. Сотни. Тысячи. Взрослые, расколотые надвое. И маленькие, крошечные, с еще незакрытыми родничками и едва прорезавшимися молочными зубами. Дыхание перехватило спазмом, когда в тусклом свете этого мертвого мира она узнала потускневший серебряный полумесяц на одном из переломанных скелетов. Кулон. Точно такой же мать носила на шее. Он исчез в ту ночь, когда пропала и она сама.
Он собирал нас веками.