Глава 7

Ночь была не сном, а долгим, мучительным проваливанием в ледяное забытье. Аня дремала урывками, каждые пятнадцать-двадцать минут её будоражил новый порыв ветра, новый скрип металла или волна физического дискомфорта, исходящая от Леона. Его сон был беспокойным, насыщенным обрывками кошмаров, которые прорывались через его психическую защиту и бились, как пойманные птицы, в её собственном сознании. Она ловила образы: черная дорога, отражение фар в мокром асфальте, летящий навстречу силуэт грузовика, и затем — всепоглощающий белый свет, который не был светом, а был именно отсутствием всего.
Под утро холод достиг такого пронзительного, костлявого качества, что даже дышать стало больно. Воздух внутри самолета был густым и мерзлым, каждый вдох обжигал легкие. Химические светлячки потускнели, их зеленоватое свечение теперь едва освещало контуры их лиц. Газовая горелка потухла несколько часов назад — баллончик был почти пуст. Аня берегла последние минуты его жизни для кипячения воды.
Когда первый призрачный серый свет начал просачиваться сквозь заиндевевшие и заснеженные окна, она поняла, что не чувствует пальцев ног. Это был плохой знак. Очень плохой.
Она заставила себя пошевелиться. Каждое движение требовало титанических усилий, будто её тело было отлито из свинца. Сначала она просто согнула и разогнула пальцы рук в перчатках, почувствовав болезненное покалывание. Потом осторожно потянулась, разминая онемевшие мышцы спины и шеи. Скрип её суставов прозвучал оглушительно громко в тишине.
Леон спал, скрючившись в своем коконе из майлара. Его дыхание было поверхностным, но ровным. Аня почувствовала тупую, глубокую усталость, исходящую от него, и легкую, фоновую тошноту — вероятно, от голода и обезвоживания. Она решила его не будить. Пусть спит. Сон — это единственное бесплатное убежище.
Она доползла до аварийного люка, отодвинула ветрозащитный барьер из подушек и, собрав волю в кулак, приоткрыла его на сантиметр. Ослепительная белизна ворвалась внутрь, заставив её зажмуриться. Ветер стих, сменившись ледяным, неподвижным затишьем. Мир снаружи был монохромным: белое небо сливалось с белым снегом, и только темные скалы по краям плато нарушали это стерильное безмолвие. Видимость была лучше, чем ночью, но от этого не стало легче. Они были в гигантской, безжизненной чаше, заваленной снегом. Ни признаков жизни, ни звуков, кроме собственного сердца.
Аня быстро захлопнула люк. Холод уже проник внутрь. Нужно было действовать.
Она разыскала последний, самый маленький баллончик с газом, присоединила его к горелке. Пламя вспыхнуло слабым, голубым язычком. Она снова наполнила кружку снегом и поставила греться. Пока снег таял, она взяла складную лопатку и стала методично, сантиметр за сантиметром, счищать иней со внутренней поверхности окон. Это был бессмысленный с точки зрения тепла труд, но он давал ей цель. Движение. Контроль над хоть чем-то.
Свет, проникающий теперь через очищенные стекла, был холодным и рассеянным, но он наполнял салон, разгоняя ночные страхи. Стало видно детали: трещину на потолке, выцветшую надпись на спинке кресла, выражение лица Леона.
Когда вода на горелке стала чуть теплой, она отпила несколько глотков сама — тёплая жидкость растеклась по заледеневшему изнутри телу, даря иллюзию тепла, — и потом осторожно тронула его за плечо.
— Леон. Проснись. Выпей.
Он зашевелился, его веки дрогнули. Он открыл глаза, и Аня увидела в них на мгновение полную, животную дезориентацию. Он не понимал, где он, кто она. Потом сознание вернулось, и с ним — волна тяжёлого, гнетущего осознания. Она почувствовала, как его желудок сжимается от тревоги.
Он молча принял от неё кружку, его руки дрожали так, что вода расплескивалась. Он сделал несколько жадных глотков, потом отдышался, уставившись в белую пустоту за окном.
— Они не пришли, — констатировал он. Не как вопрос. Как факт.
— Ещё нет, — поправила Аня. — Маяк работает. Они знают, где мы. Но такая погода... вертолёты не полетят. Им придётся идти пешком или на снегоходах. Это время.
— Сколько у нас еды? Воды?
Она оценила запасы. — Воды растопим снег. С этим проблем нет, пока есть газ. Еды... энергетических батончиков на шесть, если экономить. Шоколада ещё на пару раз.
— А газа?
— Этот баллон — последний. На несколько кружек воды. Потом... будем есть снег. Это приведёт к ещё большей потере тепла.
Он кивнул, его мозг, выхолощенный и эффективный, уже обрабатывал данные, строил прогнозы, рассчитывал вероятности. Аня чувствовала этот процесс как холодный, безэмоциональный поток. Это было почти успокаивающе после ночного хаоса.
— Значит, приоритет — сохранение тепла, — произнёс он. — Мы тратим калории на обогрев. Нужно уменьшить теплопотери.
Он отбросил своё одеяло и, скрипя от холода, начал осматривать салон. Его движения были резкими, но точными. Он указал на щели вокруг двери и люка. — Здесь сквозняк. Нужно заткнуть. Чем?
Аня показала на аварийные подушки и скотч. Вместе, молча, они законопатили самые очевидные щели, используя нож из набора, чтобы нарезать поролон. Работа была неловкой, пальцы не слушались, но она давала иллюзию деятельности. Леон, казалось, оживал, когда мог что-то анализировать и систематизировать. Его страх отступал, уступая место старому, знакомому режиму — режиму решения проблем.
Но когда они попытались утеплить большую щель у пола, Леон неудачно наклонился и сильно ударился головой о металлический выступ спинки кресла. Раздался глухой стук. Он погрузился в воспоминания.

Звон. Высокий, вибрирующий звон стекла. Я лежу на спине, и над моим лицом склонилось чужое лицо в оранжевой каске. Губы шевелятся, но я не слышу слов. Только звон. И холод. Всепроникающий холод, который идёт откуда-то изнутри. Меня куда-то несут. Мимо чёрных, обгоревших контуров, которые когда-то были машиной. Я вижу клочок синего пледа на снегу. Мамин плед. Его поднимает ветер, и он улетает, кувыркаясь, в темноту. И я думаю: «Он улетел». И всё. Ни страха. Ни печали. Только наблюдение. И этот проклятый, всё заглушающий звон в ушах.

Леон замер, прижав ладонь к ушибленному месту. Он не стонал. Он просто сидел на корточках, уставившись в пол, его дыхание стало быстрым и поверхностным. Но это была не паника. Это было погружение. Проваливание обратно в тот момент.
Аня, чувствуя звон в своих собственных ушах и тот леденящий, внутренний холод, поняла, что происходит. Она не стала его тормошить, не стала задавать вопросы. Вместо этого она сделала единственное, что пришло в голову. Она села рядом с ним на пол, спиной к тому же борту, и осторожно, очень медленно, прислонилась к нему плечом.
Физический контакт. Прямой, осознанный. До этого они лишь косвенно передавали предметы, их взаимодействие было опосредованным. Теперь же её плечо, одетое в толстую куртку, касалось его плеча.
Для неё это было как сунуть руку в кипяток. Через точку соприкосновения хлынул поток: головная боль от удара, звон в ушах, и под ним — тот самый древний, вымороженный ужас, тот самый «белый лист», готовый впитать в себя весь мир, лишь бы не чувствовать. Она сжала зубы, ощущая, как по её спине бегут мурашки от холода, который не был температурным.
Но она не отстранилась.
И произошло нечто. Его погружение в память, казалось, наткнулось на препятствие. На её присутствие. На живое, дышащее, страдающее сейчас, которое физически давило на него своим весом и своей собственной болью. Он медленно, с трудом повернул голову и посмотрел на неё. Его глаза были мокрыми не от слез, а от того внутреннего напряжения.
— Зачем? — прошептал он. — Тебе же больно.
— Да, — честно ответила Аня, её голос дрожал. — Но это моя боль. Я выбрала её. А та... та боль уже прошла. Она только память. Не позволяй ей съесть тебя снова.
Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то похожее на изумление дикаря, впервые увидевшего огонь. Он не понимал её логики, её жертвенности. Но он чувствовал её последствия. Её присутствие, её разделенную боль вытягивали его из трясины прошлого, назад, в холодный, невыносимый, но реальный настоящий момент.
Он глубоко вздохнул, и звон в его ушах (и в её) начал стихать. Он не отодвинулся. Он оставался прислоненным к ней, принимая эту странную опору.
— Я не помню, чтобы плакал тогда, — тихо сказал он, глядя на свои руки. — На похоронах все плакали. А я — нет. Я смотрел на гробы и думал о том, что лакированное дерево отражает свет слишком ярко.
Аня слушала, чувствуя, как под его спокойными словами клокочет море невыраженного горя, которое он сам себе запретил.
— Возможно, ты и заплакал, — сказала она осторожно. — Просто внутри. А снаружи... там было слишком холодно. Как здесь.
Он кивнул, и этот кивок был полон такой безысходной благодарности за это простое объяснение, что у Ани снова сжалось горло.
Они сидели так, прижавшись друг к другу плечами, пока последний баллончик с газом не испустил последнее шипение, и пламя не погасло. Теперь у них не было даже этого крошечного источника тепла. Только их тела, медленно остывающие, и странная, болезненная связь, которая грела изнутри, обжигая.
Леон первым нарушил молчание.
— Мы не выживем, если будем просто сидеть, — сказал он, и в его голосе не было пораженчества. Была та же холодная констатация, что и раньше, но теперь она была направлена вовне, на проблему, а не внутрь, на себя.
— Что предлагаешь? — спросила Аня, тоже переходя на «ты». Формальности умерли в ту ночь.
— Нужен сигнал. Больше, чем маяк. Маяк могут не увидеть в этой белизне. Нужен дым. Огонь.
— У нас нет топлива для костра. И выходить наружу опасно — трещины.
— В самолете есть топливо, — сказал он, глядя на неё. — В баках. Остатки.
Аня почувствовала холодный укол страха — уже своего собственного. — Это безумие. Малейшая искра — и мы взлетим на воздух. Или отравимся парами.
— Значит, нужно делать это снаружи. Аккуратно. — Он встал, его движения были скованными, но решительными. — У меня есть зажигалка. Давай, Аня. Ты знаешь, как это сделать. Я не знаю. Но я буду делать то, что ты скажешь.
Он называл её по имени. И это звучало не как фамильярность, а как признание её компетенции в этом новом, смертельном мире. Он, всесильный Леон Брандт, передавал ей командование.
Аня посмотрела на него, на его бледное, решительное лицо, на глаза, в которых горел не страх, а та самая опасная, живая искра — искра воли к жизни. И она поняла, что он прав. Пассивное ожидание смерти было хуже, чем рискованная попытка выжить.
Она медленно поднялась. Её тело кричало от протеста. — Хорошо. Но по моим правилам. Всё, что я скажу, без обсуждений.
— Без обсуждений, — согласился он.
Они подготовились как к операции. Надели всё, что было: дополнительные носки, перчатки, капюшоны, закрыли лица шарфами из того же майлара, оставив лишь щель для глаз. Аня взяла ледоруб, длинную стропу из аварийного набора и пустую металлическую банку из-под пайка. Леон — зажигалку и нож.
Она первой осторожно открыла люк и выбралась на крыло. Холод ударил с такой силой, что перехватило дыхание. Воздух был сухим и колючим, как стекловата. Она осмотрелась. День был ясным, безветренным и безжалостным. Солнце, низкое и бледное, не давало тепла, лишь слепило, отражаясь от миллиардов снежных кристаллов. Трещины вокруг были видны четче — темно-синие, почти черные шрамы на белом теле ледника.
Она закрепила стропу вокруг ближайшего прочного элемента конструкции — стойки шасси — и привязала другой конец к себе, создав страховку. Потом помогла Леону выбраться. Его лицо сразу побелело от инея на ресницах и бровях.
Двигаясь медленно, скользящими шагами, проверяя каждый сантиметр снега перед собой ледорубом, Аня повела его вдоль фюзеляжа к хвостовой части, где находились топливные баки и дренажные клапаны. Она знала конструкцию своего PC-12 наизусть. Найдя небольшой сервисный клапан, она показала Леону, куда подставить банку.
— Когда я скажу, — прошептала она, её слова замерзали в воздухе белым облачком. — И ни единой искры. Ни зажигалки, ничего. Понял?
Он кивнул, его глаза за узкой прорезью шарфа были сосредоточены на её руках. Она взяла нож, нашла дренажный штуцер и осторожно начала его отворачивать. Пахнуло парами керосина — резкий, химический запах, который на мгновение перебил все другие ощущения.

Запах гари. Не керосина. Горящей резины, пластика, ткани. И ещё... мяса. Я бегу, вернее, пытаюсь бежать по глубокому снегу, моё снаряжение бьёт по бокам. Мы уже третий час ищем вторую группу туристов. И вот мы находим. Обломки маленького самолета, врезавшегося в склон. Небольшой, частный, как мой. Я вижу ещё дым. Вижу движение. Я бегу быстрее, кричу что-то своей команде. И тогда я понимаю, что чувствую. Не запах. Боль. Не свою. Чужую. Разлитую в воздухе, как этот дым. Отчаянную, жгучую, слепую боль от ожогов, от переломов, от страха. Она врывается в меня, как штурмовой отряд, сбивает с ног. Я спотыкаюсь, падаю лицом в снег, и он становится красным от крови, которую я чувствую, но не вижу. Я не могу дышать от этой чужой агонии. А мне нужно бежать. Нужно спасать. Но как спасать, когда каждая чужая боль ощущается как твоя собственная, парализуя, лишая воли?

Рука Ани дрогнула. Штуцер поддался, и струйка прозрачного, желтоватого авиакеросина брызнула в подставленную банку. Резкий запах ударил в нос, вернув её в настоящее. Она быстро закрутила клапан обратно, когда банка наполнилась наполовину.
— Всё, — выдохнула она. — Отходим. Медленно.
Они отползли на безопасное расстояние от самолета, к заранее выбранному месту — голой скальной плите, торчащей из снега метров на десять в стороне. Там не могло быть трещин. Аня вылила керосин в небольшое углубление в снегу, сделала фитиль из обрывка бинта из аптечки. Потом отступила и кивнула Леону.
— Теперь можно.
Леон вынул зажигалку. Его руки в перчатках дрожали, но не от страха. От холода и концентрации. Он щёлкнул. С первого раза не получилось. Со второго — выскочила искра, но фитиль не загорелся. На третий раз крошечное, жёлтое пламя ожило, коснулось пропитанного бинта, и тот вспыхнул с сухим треском. Через секунду загорелся и керосин.
Костер был маленьким, жалким, но в этом белом, безжизненном мире он был триумфом человеческой воли. Чёрный, едкий дым потянулся столбом в неподвижный воздух, резко контрастируя с белизной. Это был сигнал. Крик в безмолвие.
Они стояли рядом, глядя на своё творение, и грели над ним окоченевшие руки. Тепла было мало, но психологический эффект был огромен. Они сделали что-то. Они не просто ждали.
Аня посмотрела на Леона. Его профиль на фоне чёрного дыма казался вырезанным из льда. Но в его глазах отражались прыжки пламени. Огонь. Жизнь. И в его эмоциональном поле, которое она чувствовала даже на расстоянии, не было пустоты. Была усталость, холод, но и странное, тихое удовлетворение. Почти гордость.
— Спасибо, — сказала она тихо.
Он повернулся к ней. — За что? Я только поджёг.
— За то, что заставил меня это сделать.
Он немного помолчал, глядя на дым, уходящий в небо. — Мне казалось, ты умрёшь от моего страха. В самолёте. Ты была белая как снег. И кричала. Но ты всё равно посадила машину.
— Это моя работа, — пожала она плечами.
— Нет, — возразил он. — Это не работа. Это... кто ты есть. Даже когда это убивает тебя.
Его слова попали в самую сердцевину её существа. Она смотрела на него, и вдруг поняла, что этот циничный, сломанный человек видит её. По-настоящему. Не как феномен, не как пилота, а как существо, которое страдает от своей собственной природы, но всё равно действует.
Они стояли так, у своего костра, на краю ледяной пустыни, и между ними, сквозь холод, усталость и боль, протянулась новая, невероятно хрупкая нить. Не любви. Ещё нет. Но уважения. И понимания, что они оба — солдаты в одной войне, каждый со своим увечьем, но сражающиеся за одну и ту же цель: выжить. И, возможно, понять, как жить с тем, что они собой представляют.
Дым поднимался всё выше, рассеиваясь в холодной синеве неба. Где-то там, за горами, мир продолжал вращаться. Но здесь, на леднике, время остановилось. Остановилось для двоих людей, которые начали эту историю с ненависти, а теперь стояли плечом к плечу, смотря на общий огонь — символ их хрупкого, выстраданного союза против всепоглощающего холода.