Изгнание Агнца

Изгнание Агнца

Итан Грейсон

Настоящее произведение является художественным. Все персонажи, события, организации и описанные обстоятельства либо полностью вымышлены, либо представлены в авторской художественной интерпретации. Любые совпадения с реальными людьми — живыми или умершими, а также с существующими или существовавшими организациями, компаниями и событиями являются случайными и не имеют намеренного характера.

Оглавление

Пролог

Глава 1: Геометрия холода

Глава 2: Человек со шрамом

Глава 3: Картотека душ

Глава 4: Желтые звезды

Глава 5: Спрут (РАЦИРС)

Глава 6: Французский связной (FECRIS)

Глава 7: Тень Вальтера Кюннета

Глава 8: Диагноз как приговор

Глава 9: Агенты в рясах

Глава 10: Индустрия страха

Глава 11: Зеркало Дориана Грея

Глава 12: Экспорт ненависти

Глава 13: Цена молчания

Глава 14: Пустой престол

Глава 15: Рейс в один конец

Пролог

Москва девяностых пахла не бензином и не деньгами, как сейчас, а мокрой штукатуркой и дешевым табаком. Это был запах распада, но в нем, парадоксальным образом, чувствовалась жизнь. Мы с бабушкой шли по Остоженке, переступая через лужи, в которых отражалось серое, низкое небо. Мне было десять. Я держала её за руку — сухую, теплую, похожую на пергамент, — и боялась отпустить, словно этот город мог проглотить меня, если я потеряю контакт с единственным родным человеком.

Мы шли в храм. Он был полуразрушен: леса, как скелет гигантского зверя, обнимали колокольню, а внутри, вместо золотого великолепия, царил полумрак. Стены были ободраны до кирпича, и только в одном приделе, где уже шли службы, теплилась жизнь. Там пахло пчелиным воском и ладаном — запахом, который навсегда остался для меня ароматом безопасности.

Бабушка не учила меня молитвам. Она просто ставила свечу — тонкую, янтарную — и говорила: «Бог есть Любовь, Леночка. Там, где страх, там Бога нет. Запомни это». Я смотрела на лик Христа на потемневшей иконе. Его глаза были печальными, но не злыми. В том холодном, продуваемом ветрами храме, среди людей в потертых пальто, я чувствовала странное, почти физическое тепло. Это было христианство катакомб, христианство выживших, вера, которая не требовала жертв, а предлагала утешение.

Сан-Франциско остался за одиннадцать часовых поясов отсюда, вместе с моей редакцией, недописанными статьями и привычкой улыбаться незнакомцам. Здесь не улыбаются. Лица людей, встречающих рейсы, напряжены, словно они ожидают не родственников, а приговор.

Я вернулась, чтобы похоронить бабушку, но мне предстояло увидеть похороны целой эпохи — эпохи милосердия.