Скорая не работает

16 июня

- Никто не приедет, - монотонно отвечаю я вопящей в трубку матери. - «Скорая» не работает. Нет здесь никого.

Жму на кнопку. Сбрасываю вызов.

Окна и двери на станции плотно заперты. Телефоны на стойках диспетчеров оглушают и бьют по мозгам, но я слышу только мерный ход стрелок настенных часов. Они издеваются, а я тру лицо ледяными ладонями, затем зажимаю ими уши.

Только это не помогает. Станция продолжает трещать по швам. Прямо сейчас кто-то старается достучаться по станции, изо всех сил пытается получить экстренную помощь. Но трезвонящие трубки мертвые.

Отняв от лица руки, я долго пялюсь на рольставни, не глядя беру телефон, и на моих губах застывает улыбка.

2 июня

В этом году я смог договориться о трудоустройстве на станцию скорой помощи заранее, на все лето. Больше не придется сидеть в душном кабинете, катая ватные шарики. К тому же я смогу подзаработать и попробовать себя в новом деле. Прежде я никогда не работал на скорой помощи, оттого бьет мандраж и дрожат руки. Уже не получится вырваться на часок за шавермой во время дежурства или просидеть полдня, листая ленту новостей.

Внутри все кипело. Завтра моя первая смена.

Как прилежный ученик - «сын маминой подруги», - выгладил хирургический костюм, с горем пополам приштопал нашивки и развесил сие произведение искусства на дверцах старого скрипучего шкафа. Ужасно гордый собой, сделал фото и отправил маман.

Воодушевленный и взволнованный я выдвинулся шататься по городу, вспоминая забытые улочки родного города. Я родился и вырос здесь, а поступив в медицинский университет, уехал в место более развитое и шумное. Теперь родной дом казался мне дырой, но отличным местом для практики. Не будет такой бешеной нагрузки.

3 июня

Первый вызов.

Не успел сумку сбросить да порог переступить, как уже пора выезжать.

- Артем, хер ли ворон считаем?

Отрезвляющий голос старшей заставил меня встрепенуться. Я подскочил на пятках, стряхнул с формы неровные складки и побежал. Лихо влетел в старую «буханку»: маленькую, гремящую и до жути неудобную.

Лариса - так звали моего доктора, женщина средних лет, светловолосая, с серыми, повидавшими жизнь глазами и вздернутым носом, - беззаботно трепала языком с водителем и громогласно смеялась. О моем существовании оба забыли сразу, стоило "карете" тронуться с места. А я как-то и не подумал уточнить, к кому едем. Не до этого было.

Весь путь косая сидушка норовила выскользнуть из-под меня, и мне приходилось крепко цепляться за ручку, припаянную к стенке салона. Всем телом считывал каждую кочку, но Лариса бухалась на свое место мягко, ерзала на месте и не прерывала свою сводку новостей ни на секунду. Многолетний опыт налицо.

Остановились посреди улицы у торгового центра. Люди проходили мимо, и только компания нетрезвых ребят крутилась вокруг лежащей на земле девушки. А та так театрально стонала, так пела и бормотала что-то себе под нос, что сам Станиславский поверил бы. Поверил и я, вынырнув из салона вперед Ларисы, а стоило мне приблизиться к девчонке, как та грозно замахала ногами.

Увернувшись от пролетающей мимо уха туфли и получив знатного леща от Ларисы, отошел в сторону и принялся внимать каждое ее слово. Оказалось, оступилась несчастная на ровном месте, упала, а поднять ее не смогли. Решили, будто переломана вся, а иначе отчего же ей так верещать? Лариса держалась на приличном расстоянии, я собирал информацию, вдыхая запах перегара, исходящего от болванчиков-подростков.

Через часа полтора махнули рукой и уехали без пострадавшей.

И стоило загнать машину на территорию станции скорой помощи, как нас тут же отправили на следующий вызов. И продолжалось так до сдачи моей смены.

4 июня

Приехал домой и упал лицом в подушку. В теле ощущалась приятная усталость, а в груди теплилось чувство выполненного долга. Впереди меня ждали три выходных, но шило в заднице так и вертелось поскорее вернуться на работу.

Или то бушующий адреналин в крови?

7 июня

Сегодня прибыл на станцию раньше на сорок минут. Никогда так не ошибался. Теперь знаю, что на работу нужно приходить ровно в то время, что прописано в графике, иначе разбираться никто не станет: увидят, что смена пришла, и растворятся, как капля молока в море. Даже заметить не успел, кого сменил - только пятки сверкали, - а сам ни позавтракать, ни пообщаться с персоналом не успел. Сразу же двинулись на вызов.

- К кому? - спрашиваю.

Лариса оборачивается, отмахиваясь с едкой ухмылочкой.

- Да к старой бабке-наркоманке. На прошлой твоей смене притихла, а сегодня вон опомнилась.

- В смысле «наркоманке»?

- Да постоянная клиентка наша. Ви-ай-пи! Нога, плечо, голова, жопа. Вечно что-то болит и не помогает ничего. Водичку вколем, послушаем, какие мы все скоты, да поедем дальше.

- Так если не болеет ничем, зачем ехать?

- Не поедем, нам хуже будет. Отказаться права не имеем. А вдруг и правда помирать собралась? Хоть поглядим, отметим, порадуемся.

Лариса расхохоталась вместе с водителем, а я спорить и тему развивать не стал. Раз начальство сказало, значит, поедем «водичку» колоть. На импровизированную спинку в виде голой металлической палки откинулся и замолк, дожидаясь окончания пути.

- Скоты! - раздалось из-за двери. В замке зашурудили ключами. - Подохнешь с вами, пока дождешься!

Дверь отворилась, цепочка лязгнула. На нас глядели почти прозрачные злобные глазки. Старуха едва до пупка мне доставала, а матом крыла трехэтажным. Даже я таких выражений и слов не знал, и уши мои сворачивались в трубочки. Но слушал и запоминал, авось пригодится. Лара же сохраняла доброжелательное лицо, проходя в затхлую квартиру. Воняло кошачьим лотком и чем-то жареным.

- Что сегодня болит, Надюся? - лепетала Лариса не своим голосом. Да так громко, будто тут полный дом этих Надюсь и до каждой нужно докричаться с первого раза.

- В грудине давит, - старуха уселась на расправленную кровать, сжимая край сухими, потертыми временем руками. - Как проснулась, задавило. Ночь не спала! Звоню-звоню, а занято! Хер дозвонишься! Трубку снимаете, чтобы пожрать, а люди помирают. Живете за налоги наши, твари, а все жалуетесь!

Старуха бубнила долго, без умолку, выливая на нас ушат самого отборного дерьма. Я, конечно, слышал, что врачей не жалуют, но чтобы настолько...

Поставив укол, развернулись и, ловя затылками проклятия - «Чтоб вы сгинули, свиноты!» - удалились, захлопнув дверь.

Сели в машину. Лариса поворачивает ко мне свой курносый нос и утирает пот со лба. На меня смотрит и смеется.

- Ну как тебе?

Я принюхался к форме. Та впитала запах кошек и мерзкой старухи.

- И долго она так отрывается?

- Да сколько... - задумалась Лара, хмуря брови, и перевела взгляд на водителя: - Сереж, сколько?

- Месяцев семь, наверное. Плюс-минус, - не отвлекаясь от дороги, бросил водитель.

- Ну да, полгода примерно, - подтвердила Лариса и снова рассмеялась, окидывая меня любопытным взглядом. - Да много таких встречается. Ты не переживай. Главное, не отвечать ей. По делу спрашивай, здоровайся да прощайся. Потом посылать будешь. Так-то она безобидная. Ничего, насмотришься еще!

9 июня

Сегодня попросили выйти вторым номером.

Новый водитель, новая машина - хорошая. Внутри тихо, у кресла сидение не елозит, и спинка на том месте, где ей быть положено. Много ли для счастья нужно? Да и доктора знаю давно, потому без вопросов согласился.

Вероника Игоревна, или просто Ника, закончила университет два года назад. Жили мы в одном общежитии. Как-то накормила она нас макаронами с тушенкой, после чего все как один полегли с отравлением. А сейчас вон - начальница.

- Ой, Тема! - радостно пролепетала Ника.

- Да, подменяю сегодня, - улыбнулся ей я и потер раскрасневшийся нос.

До чего хороша. Чистенькая, форма по фигурке, как в лучших фильмах. Жаль, воротничок под самое горло. А глаза зеленые-зеленые, яркие и блестящие. Странные они - врачи. Казалось бы, такие вещи наблюдают, а глаз горит.

- Давно у нас?

- С начала месяца.

- Ну молодец. Хоть подзаработать можно и не сидеть с бумажками все лето.

Я кивнул в ответ, улыбнулся. Язык проглотил. Диалог дальше никак не шел. Даже непривычно как-то под радио кататься.

Закончилась смена позже положенного.

10 июня

Продержали нас с водителем в следственном комитете до полудня. Ника в «травме».

Ночью нас вызвали к ребенку. Мол, температура высокая, лихорадит и тошнит. В таких случаях все вызовы откладываются, а машины на дороге расступаются. Летели по встречной полосе пулей, и восторгу моему не было предела.

- Какой адрес? - тревожно переспросила Ника.

Услышав ответ, помрачнела. Она и сама прекрасно знала, куда едем - документ-то на руках лежал. Но отчего-то неспокойно ей было, блеск в зеленых глазах растворился.

- Ник, все нормально?

Она тут же закивала, натянула улыбку, после хмуро посмотрела на мокрую дорогу. Карета притормозила возле детской площадки. Двор был заставлен машинами. Благо, подъезд совсем рядом. Если вдруг госпитализировать придется, то донести дитя до машины - не проблема.

Только не нужно было никого никуда везти.

Из-за детской горки выскочил мужчина. А потом... Потом...

Все случилось слишком быстро. Сначала рухнула Ника. Сразу сознание потеряла, а загорелая кожа на лбу разорвалась, и кровь омыла ее лицо. Не раздумывая, оттолкнул от нее вдрызг пьяного кретина, и тот попятился, перевалился через низкий заборчик на детской площадке. Приземлился на траву. Мы с водителем Нику за руки-ноги и в машину. Я принялся проверять, жива ли.

Карета скорой помощи с грохотом завелась. В салон посыпалась мелкая блестящая крошка. Псих этот разбил боковое стекло, а после начал долбить лобовое, но деревянная бита оставила лишь пару трещин.

Тронулись. Пока ехали, вызвал патруль, передал все данные. Кажется, еще никогда не ездил на таких скоростях.

12 июня

Моя смена.

Ника приходит в себя. Восстанавливается. Дал ей свой номер. Оказалось, встретил нас ее бывший. Тот не в первый раз пытался подловить ее, и в этот раз удалось. Забрали его быстро. Что с ним, где он - без понятия. Главное, что Ника жива.

Только на скорой временно одной машиной и одним доктором меньше, а значит, нам работать больше.

Выезжаем по уже знакомому адресу.

- К Надюсе? - спрашиваю тусклым голосом.

Настроение у меня никакое.

- А к кому же еще? - смеется Лара. - Все дни терроризирует, проклинает. И врет же, зараза старая, будто не приезжает к ней никто.

- Че надо-то?

- Вчера ноги на погоду ныли. Пару дней назад - голова. Сейчас приедем, узнаем, от чего лечить будем.

Я пожал плечами, и отворачиваясь, пробубнил себе под нос:

- Сука старая...

- Только ей это не говори. Она запомнит, - с какой-то особой серьезностью предостерегла меня Лариса.

Меня как-то даже передернуло. С чего такая напыщенность? Но старуха будто почувствовала и вдоволь напилась моей крови. Да так плотно присосалась: то на ногу наступит, то тростью ударит, то плюнет. В общем, начал я закипать.

- Куда колешь? Дебил малолетний! Кто тебя на работу эту взял? Сдохну из-за тебя!

- Да скоро, Надюся, скоро, - прошипел себе под нос.

Глухая, разве услышит?

И услышала...

Ноздри ее раздулись, беззубый рот всосал губы. Запыхтела, раскраснелась. Лара подлетает и пихает меня со спины в плечо.

- Ты что ей сказал? - с неподдельным ужасом прошептала она.

Я иглу вынимаю да отхожу в сторону. Смотрю на раздутую каргу, а у той глаза кровью наливаются. Чую, в лицо вгрызется.

«Было бы чем» - думаю.

- Да ничего не сказал, - отвечаю Ларе и иду на выход. А та за мной хвостиком.

- Мрази вы, а не врачи! Чтоб вы сгинули все! - верещала старуха нам в спины.

15 июня

График работы изменился. Пришлось выйти на смену днем раньше. Сегодня на станции, на удивление, тихо. Хотя и прибыл я минута в минуту. Прохожу в ординаторскую, падаю на старенький диванчик. Ти-ши-на.

«На выездах все, что ли?» - думаю.

Откинул голову назад, поглядел на часы.

8:03.

Откуда-то из коридора послышалась трель стационарного телефона. Эхом разносится по коридору, кричит, но никто трубку не поднимает. И я не двигаюсь. Не моя это работа. Снова бросаю взгляд на циферблат.

8:06.

Телефон замолкает. Станция погружается в тишину. Давящую. Сжимающую горло. Затем снова звонок. Совсем иначе звучит. Но вновь никто на зов не реагирует. Я выпрямляюсь, сцепляю пальцы в замок и напрягаюсь всем телом. Спина тут же становится круглой, как колесо. Чувствую себя все более неуютно с каждым новым сигналом.

Наступает тишина.

Не выдерживаю, поднимаюсь и начинаю бродить по помещению, сунув руки в карманы выглаженного хирургического костюма с новенькими нашивками. На вызовы не отправляют, Ларисы на месте нет. Никого на месте нет.

Звонок. Холодное эхо касается стен, отражается от них и стремится прямо к моим ушам. Я сглатываю. На этот раз иду на звук, к стойкам диспетчерской.

- Эй! Есть кто? - кричу.

«Может, в туалет вышла и никого не предупредила?»

Трубка продолжает петь свою раздражающую монотонную мелодию. Поднимаю и прикладываю к уху.

- Станция скорой медицинской помощи, слушаю Вас.

- Ну слава богу! - взмолился женский голос на той стороне провода. - Пожалуйста, «Скорую», срочно! Доча моя посинела уже вся. Подхожу, а она такая. Семь месяцев! Анечка!

Называет адрес, а я молча слушаю и записываю на клочок бумаги. Нервно оглядываюсь по сторонам. Начинаю жевать губу. Глазами рыщу по журналам и папкам на столе.

- Услышал. Как только появится карета, отправимся к Вам, - успокаиваю ее.

- Как? Нам сейчас надо! Пальчики холодные уже! - разоряется женский голосок. Совсем молоденький. Почти как у Ники.

- Как только, так сразу, - рвано отвечаю я. - Или везите в поликлинику.

Голос пробивает перепонки ужасом и гневом. Я кладу трубку.

Иду в сторону туалетов, стучу в двери кабинок. В ответ откликается только ти-ши-на. Беззастенчиво распахиваю дверцы одну за другой - пусто. Надо же...

Вновь трель. Спешно двигаюсь на звук.

- Станция скорой медицинской помощи.

- Здравствуйте. У меня жена рожает, - называет адрес. Голос взволнованный, но воодушевленный. - Воды уже отошли. Приезжайте.

- Сейчас нет свободных машин... - сглатываю я.

- Как нет? - недоумевает мужчина на другой стороне. - Ты че, не слышишь? Воды отошли, говорю! Везти надо, срочно! Жду!

Звонок обрывается. Я кладу горячую трубку. Двигаюсь к окну. Сердце замирает. Все до единой кареты на месте, но ни водителей, ни фельдшеров нет. Разворачиваюсь на пятках, бегу по коридору. Простукиваю все комнаты, проверяю помещения и второй этаж. Параллельно разрывается телефон. Я белею, не понимаю, что происходит. Бегу к диспетчерской, мимолетно бросаю взгляд на часы.

8:24

- Станция Скорой медицинской помощи.

- Здравствуйте. Плохо... Очень... - хрипит голос. Неясно чей. Возраст определить трудно, мешает бульканье. - Отравление.

Несчастный медленно выговаривает адрес, а я прерываю.

- Извините. На станции никого нет.

В ответ тишина. Долгое мучительное молчание и редким «бульк-бульк». Я уже собираюсь повесить трубку, но голос вновь откликается.

- Но мне плохо. Очень. Кажется, умираю.

- Станция пустая. Здесь только я.

- Но мне плохо! - голос громче, к бульканью прибавляются слезы, и становится он влажным, будто ухо поднес к болотной жиже.

- Ничем не могу помочь. Извините.

Кладу трубку.

Опускаюсь на стул диспетчера. Оглядываюсь. Щипаю себя за предплечья и ноги. Бью по щекам. Ничего не меняется. Люди не появляются. Слюна становится горькой, вязкой, тягучей.

Звонок. Молча смотрю на телефон. Долго не решаюсь взять трубку. Пальцы трясутся, как у той девчонки, что швыряла в меня туфли.

- Станция скорой...

- Доброе утро. Беспокоит вторая городская больница. Необходимо транспортировать пациента в отделение паллиативной помощи из отделения хирургии. После обеда, часа в два, готовы передать вам пациента.

Голос мужчины ровный и спокойный, а я весь трясусь.

- Извините. Станция сегодня не работает.

- То есть как это «не работает»? Мальчик, это розыгрыш такой? Так вот, не смешная шутка.

- Нет. На станции пусто. Я тут один.

- Ах, один, значит... Хорошо. Сейчас я буду напрямую звонить. Фамилию, имя, отчество назови.

- Климов Артем Викторович, - отвечаю.

- Хорошо. Можешь собирать вещи, Артем Викторович. Считай, больше ты там не работаешь.

Короткие гудки. Тревожно отстукиваю по крышке стола. Раздается звонок из другого помещения. Следую за ним. Вхожу в кабинет.

- «Скорая».

- Не понял. Опять ты? Начальнику трубку дай, Артем Викторович, - вмиг поледеневшим голосом требует абонент.

- Нет никого. Я один.

- Ты понимаешь, что говоришь? - терпение моего собеседника звучно лопается, голос обретает шершавые, шипящие оттенки. - Ну ничего. Я тебе, сученок, пошучу! Хер ты у меня потом куда устроишься!

Сбрасываю. Кладу трубку на стол. Оставляю линию «занятой». Возвращаюсь на место диспетчера. Телефон снова разоряется.

8:46.

9:20.

10:40.

15:30.

18:46.

Моя голова разрывается на части. Ладонями я давлю на глаза, стараясь унять бушующие эмоции. Я ничего не понимаю. Пришлось запереть двери «Скорой» изнутри. Кто-то ломился снаружи. И сейчас какой-то мужик ковыряется в дверном замке. Безуспешно. У меня уже несколько раз скрутило желудок. Я сижу в ординаторской. У диспетчерской находиться просто невыносимо.

Я схожу с ума?

20:13.

Я обзвонил все станции «Скорой» помощи нашего и соседнего городов. Государственные. Частные. Везде мне отвечала тишина. Будто все врачи просто вымерли.

Сгинули.

Сгинули.

Сгинули...

- Старая ты сука... - начинаю рыдать я в голос, проклиная Надюсю.

16 июня

- Нет, никто не приедет, - холодно отвечал я орущей в трубку матери. - Мы не работаем. Нет здесь никого.

Сбросил вызов.

Я сидел в диспетчерской, заперев все окна и двери. Плотно прижимал ледяные ладони к ушам. Старался заглушить трель стационарных телефонов. Не помогало. В голове продолжали трещать.

Покрасневшие мутные глаза глядели на мертвые белые и черные трубки. Прямо сейчас кто-то старался достучаться. Изо всех сил пытался получить помощь. Отняв от лица руки, я долго пялюсь на рольставни, не глядя беру телефон, и на моих губах застывает улыбка.

- «Скорая».

- Это «Скорая»?! - переспрашивает вибрирующий о злости, хорошо поставленный многочисленными скандалами, голос.

- А, это ты, сука старая? - смеюсь я, пятерней зачесывая волосы от лба к макушке. - Еще не сдохла?

- Ты... Да я... ты... - слышу, как Надюся шлепает губами. - Да я вас...

- Ты уже нас, мразь беззубая, - успокаиваю ее, вальяжно перекладывая трубку от одного уха к другому. - Можешь больше не переживать по поводу поганой «Скорой», которую ты так рьяно не любишь. Ее больше нет. Вообще нет.

- Ах ты дрянь малолетняя! Да я знаешь, кому позвоню! Я вас...

- Звони. Начальнику. Минздраву. Президенту. Да хоть Господу Богу. Тут никого нет. Ни начальства, ни врачей с фельдшерами. Сама ведь желала, чтобы все мы сгинули. Так что, если тебя накроет настоящий, а не придуманный инфаркт, или жопа отвалится, не звони сюда, ладно? Все равно никто не приедет.

Звучно бабахаю трубкой об аппарат, и на душе так хорошо становится.

Поднимаюсь и скрываюсь в ординаторской. Удобно устраиваюсь на продавленном диване, закрываю глаза рукой.

8:15. И под дикий писк зафиксировавшей остановку сердечной деятельности диагностической аппаратуры в отделении экстренной хирургии перестает дышать больной.

8:24. Совсем зеленая студентка вкладывает телефон в сумочку, так и не дождавшись ответа на звонок, и обреченно окидывает взглядом окоченевшего бродягу.

8:31. Дернувшись в последний раз, погибает школьница, которой просто хотелось привлечь к себе внимание родителей.

8:50. Несчастный парень, получивший ножом в живот, перестает скрести пальцами асфальт, щедро залитый собственной, еще теплой, кровью.

9:20. Давно пора сдать смену.

Никто не пришел.

«Скорая» не работает.