Глава 7 : Сон в карамельных тонах
Пентхаус «Эшби—Холл», Сток—Поджес, графство Бакингемшир, раннее утро
Туман, накопившийся за ночь, еще цеплялся за холмы графства Суррей, когда первый слабый свет начал пробиваться сквозь тяжелые шелковые шторы.
Внутри, в просторной спальне, царил красивый, дорогой беспорядок.
Вишнёво—бордовое платье, еще пахнущее сладковатым ароматом клубного шампанского и чужими взглядами, лежало на полу у кресла, как сброшенная шкурка. Рядом валялась одна туфля на тонком каблуке, вторая затерялась где то у гардеробной. На поверхности туалетного столика, рядом с хрустальными флаконами духов и салфеткой с полустёртой помадой, стоял полупустой бокал для воды, а на бархатном пуфе — брошенный вечерний клатч, из которого выглядывал уголок визитки Марка Картера. Воздух был густым от запахов пудры, дорогого шелка и легкой, едва уловимой горчинки несбывшихся ожиданий — вчерашний вечер закончился слишком рано и слишком обыденно.
Виктория Митчелл спала.
Она утонула в огромной кровати, закутавшись в облачко одеяла. Её карамельные волосы растрепались по шелковой подушке, одна рука закинута за голову, другая списала с кровати и пальцы лишь дрогнули.
Внешность Виктории в спящем состоянии была обманчиво невинной. С удивительно правильными чертами. Тот же разрез миндалевидных глаз, те же высокие скулы, тот же пухлый, чуть капризный изгиб нижней губы.
Она носила пижаму из розового шёлка с крошечными бантиками. Но даже сквозь мягкие складки ткани угадывался соблазнительный изгиб бедра, линия плеча, слишком утончённая и женственная для подростка.
Где то в доме пробили часы. Девять ударов просочились сквозь дубовые двери и толстые ковры.
Виктория нахмурилась во сне, не открывая глаз, и глубже зарылась в подушку. Её мозг, ещё вязкий от сна, начал медленно вспоминать. Обрывки вчерашнего вечера всплывали, как блики: вкус розового шампанского, сладкий и пустой… раздражённое лицо того менеджера, Марка… его испуганные глаза, когда её взгляд скользнул ниже его галстука… её собственное обещание, брошенное вслед: «Передайте ему, что я жду».
Ей. Ему. Люциусу Грайдстоуну.
Но через секунду.
Её разбудил стук в дверь. — Мисс Виктория? Девять часов. Вы просили разбудить. — Голос Эммы, её личной горничной, был мягким, но настойчивым, как будильник.
Виктория издала звук протеста, натянула одеяло на голову. — Уходи, — пробормотала она приглушённо.
— Ваша мама уже внизу, мисс. И мистер Грайдстоун подтвердил встречу в офисе «Галактики» на одиннадцать, — тон стал чуть твёрже. Это уже был отработанный приём: соединить неизбежное с тем, что могло заинтересовать.
Встреча. В одиннадцать.
Виктория сбросила одеяло. Она села на кровати. Сон всё ещё цеплялся за неё, делая движения чуть замедленными, а взгляд — размытым. Она зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони.
— Ладно, ладно, — сказала она, голосом хрипловатым от сна. — Кофе. Сразу. И с карамельным сиропом, много. И молоко миндальное. И чтобы пена была, как в тот раз.
— Сделаю, мисс, — послышалось из—за двери, и шаги затихли.
Виктория с неохотой сползла с кровати. Ноги утонули в густом кремовом ковре. Она подошла к окну, раздвинула занавески. За стеклом открывался вид на заснеженный парк.
Пейзаж был скучным. Совсем не похожим на стальной силуэт лондонского Сити, где сейчас, вероятно, уже кипела жизнь.
Она повернулась к комнате, её взгляд скользнул по беспорядку. Платье на полу выглядело жалко и пошло при дневном свете. Она лёгким пинком ноги задвинула его под кровать. Потом подошла к зеркалу в полный рост, встроенному в стену. Отражение показывало девушку с взъерошенными волосами и следами подушек на щеке.
Пока Оливер увозил Люциуса в его безупречный, предсказуемый день, а сам Люциус, вероятно, уже просматривал утренние отчёты с холодной ясностью разбуженного гораздо раньше хищника, Виктория только начинала своё утро. Ей предстоял долгий, тщательный ритуал превращения из сонной девочки в ту самую «кошечку в кристалловых когтях», которая решила, что хочет потягаться с пантерой.
Она не спешила. Розовые тапочки с помпонами бесшумно скользили по полированному дубовому полу, отражавшему полосы солнца из панорамных окон.
Длинный коридор, украшенный абстрактными полотнами современных мастеров, вёл к центральной лестнице. Её шаги были беззвучными, но присутствие ощущалось — как волна, меняющая давление в пространстве.
Кухня представляла собой просторное помещение в стиле «фермерский шик» — выбеленные дубовые балки, матовая плитка ручной работы, массивный стол из состаренного дерева. Здесь царил иной, более приземлённый порядок.
За столом сидели её родители. Джеймс Митчелл, даже в домашней одежде из мягкого кашемира, выглядел как иллюстрация из журнала о безупречном стиле. Его карамельные волосы, так похожие на дочерние, были идеально уложены, а лёгкая, тщательно подстриженная щетина оттеняла чёткую линию челюсти. Взгляд его был прикован к экрану планшета, где бежали безжалостные цифровые строки котировок. Он существовал в мире чистых паттернов — взлётов, падений, стратегий. Мир семьи был для него другой, менее предсказуемой биржей, где активы вели себя иррационально.
Элеонора Митчелл, напротив, казалась воплощением статики. Её тёмные и длинные волосы, подчёркивали благородные, унаследованные дочерью черты лица — высокие скулы, прямой нос, чуть отстранённый изгиб губ. Она намазывала паштет из чёрной икры на тонкий тост с ритуальной, почти медитативной медлительностью. Её движения были экономны, лишены суеты. Её любовь к дочери была похожа на отношение к фамильной реликвии — её ценили, берегли, но не ожидали, что она будет соответствовать сиюминутным настроениям.
Виктория скользнула на своё место. Эмма, горничная, тут же поставила перед ней высокую фарфоровую кружку. Пена латте лежала идеальной облачной шапкой, и по ней золотистые потёки карамельного сиропа.
Мир был устроен так, что красивые вещи — будь то она сама, платье или вид из окна — должны были принадлежать ей. А то, что сопротивлялось, нуждалось либо в облагораживании, либо в устранении. Высокомерие её было не показным, а глубоко укоренённым — спокойной уверенностью в том, что её желания образуют естественный порядок вещей.
В то самое мгновение, когда ложка с карамелью коснулась пены в чашке Виктории, Люциус Малфой уже находился в сердце своей империи. Его утро началось за два часа до этого, в той же тишине пентхауса, только нарушаемой размеренным дыханием Нокс.
Теперь же он сидел в кресле из отлитой под сталь кожи в кабинете на сороковом этаже башни «Галактика».
И перед ним лежали три папки.
Первая — досье на «Ридж и партнёров». Уже проработанное, испещрённое пометками, но теперь в нём был выделен новый аспект: неофициальные связи. Второй файл содержал биографию Джеймса Митчелла — консервативного, педантичного, патологически избегающего риска инвестора. Третий был самым тонким: несколько листов с информацией о Виктории. Не так много: день рождения, учёба, доверенное лицо — адвокат семьи, Эдгар Лоуэлл. Ничего криминального. Только одно выделялось: дата получения акций совпадала с днём совершеннололетия, но документы были оформлены за неделю до этого, по инициативе отца.
Люциус откинулся в кресле. Он не думал о бизнесе в его операционном смысле. Он реконструировал мотивацию.
Почему Джеймс Митчелл, человек, чья финансовая философия строилась на диверсификации и минимальном вовлечении, вкладывает пятнадцать процентов капитала дочери в одну, притом агрессивную компанию? Не для обучения. Обучение требует постепенности, начинается с малого. Это был стратегический ввод. Как пешку на край доски в начале шахматной партии — кажется, что она ничего не решает, но от её положения зависит будущее целого.