the winner takes it all |24
Я медленно, с огромным усилием, разлепил веки. Белый свет больничного плафона ударил в зрачки, заставив меня снова резко зажмуриться. Боль обрушилась разом: голова раскалывалась, мир плыл и качался, как палуба во время шторма.
И сквозь эту боль я почувствовал прикосновение. Чью-то руку. Холодную, крепко сжимавшую мою ладонь. Я снова, осторожнее, открыл глаза, давая зрению привыкнуть к свету.
И узнал ее. Ту, что стояла по ту сторону кошмара. Ее лицо было бледным, под глазами лежали синие тени бессонницы, губы подрагивали. Но она была здесь. Живая. Не сон, не галлюцинация. Та, ради одной мысли о которой я цеплялся за сознание в том ледяном аду.
Сердце сжалось так сильно, что я на миг забыл дышать. В горле встал ком, глаза сами собой наполнились влагой. Но попытка сглотнуть отозвалась жгучей болью в сломанных ребрах и разбитом лице. Эмоции остались где-то внутри, не в силах пробиться сквозь стену физических страданий. Я просто смотрел.
А она плакала. Тихо, беззвучно, слезы катились по ее щекам и падали на нашу сцепленные руки. И тут она заметила мой взгляд. Ее глаза, полные слез, расширились. Она резко провела тыльной стороной ладони по лицу, смазывая влагу, и натянула на губы дрожащую, но самую искреннюю улыбку, какую я когда-либо видел. На ней была лишь легкая футболка, и я заметил, как она слегка поеживается от холода стерильной палаты.
Голос мой вышел хриплым, чужим, едва слышным шепотом:
— Ты... замерзнешь.
Она отрицательно мотнула головой, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде знакомой досады.
— О себе позаботься, придурок, — ее голос тоже дрожал, но в нем звучала железная решимость. — Сам посмотри, в каком состоянии.
Она была зла. Зла на мои пустые, в такой момент, слова о ней. Я замолчал, не в силах спорить, и медленно перевел взгляд на себя. Белые бинты, тугие повязки, гипс.
— Где... мама? Джон? — прошептал я, и каждое слово давалось мучительно.
Мама тихо всхлипнула, поднесла ладонь ко рту и медленно, как во сне, подошла. Лана без слов уступила ей свое место у кровати. Мама села, ее теплые, знакомые руки легли поверх моих, и она просто смотрела на меня, шепча что-то беззвучное, молитву или слова утешения.
В дверном проеме, прислонившись к косяку, стоял Джон. Он скрестил руки на груди, и его обычно невозмутимое лицо было напряжено. В его глазах, пристально наблюдавших за мной, читалась целая буря: дикая тревога, облегчение, что я жив, и жесткая, невысказанная ярость — на того, кто это сделал.