ГЛАВА 4 Нарушенное правило
Прошло два дня. Синяки на запястье Эмили налились фиолетовым цветом и жутко ныли, особенно когда она случайно задевала рукавом кожу или пыталась застегнуть пуговицы. Девушка сидела на краю кровати, сжимая в пальцах книгу, которую так и не смогла прочитать дальше первой страницы. Буквы расплывались перед глазами, мысли возвращались то к Кристиану, то к письму, то к словам Адриана о том, что она стала слабым местом. Это злило больше всего. Она не хотела быть ничьим слабым местом. Не хотела быть приманкой, пленницей, частью чужой игры. Дверь открылась без стука. Эмили даже не подняла головы. Она уже знала, кто вошел, еще до того, как в комнате стало холоднее.
— В этом доме стучать не принято? — спросила она сухо. — Или вы считаете, что раз купили мою жизнь, то и дверь в мою комнату теперь ваша?
Адриан остановился у порога. В руке у него была маленькая баночка из темного стекла.
— Дай руку.
— Нет.
Он медленно перевел на нее взгляд.
— Эмили.
— Что? — она наконец подняла голову. — Снова скажете это таким тоном, будто мое имя — приказ?
Адриан прикрыл дверь и подошел ближе.
— Я сказал: дай руку.
— А я сказала: нет. Видите, как интересно получается? У нас обоих есть голос.
В его глазах мелькнуло раздражение, но он сел рядом так спокойно, будто ее сопротивление было лишь временной помехой, а не настоящим отказом. Эмили отодвинулась на несколько сантиметров. Адриан заметил это. Конечно, заметил.
— Не заставляй меня повторять.
— А вы не заставляйте меня чувствовать себя вещью, которую можно брать, двигать и лечить без разрешения.
Он протянул ладонь.
— Это мазь. Она снимет боль.
— Боль от синяков, которые появились из-за вашей игры.
— Из-за Кристиана.
— Из-за вас, — резко поправила она. — Это вы отправили меня к нему. Это вы решили использовать меня как послание с руками и ногами. Так что не надо делать вид, будто вас оскорбили следы на моей коже, когда вы сами привели меня к человеку, который вас ненавидит.
Адриан замер. На секунду в комнате стало так тихо, что Эмили услышала, как потрескивают дрова в камине. Потом он взял ее руку сам, но не грубо. Его ледяные пальцы сомкнулись на ее запястье осторожно, почти бережно, и от этой бережности ей стало только хуже. Он открыл баночку и начал мягкими круговыми движениями втирать мазь в синяки. Запах был горьковатым, травяным, с чем-то металлическим.
— Боль уйдет через пять минут, — сказал он низко. — Мой вид не переносит чужих меток на том, что принадлежит нам.
Эмили резко вскинула голову.
— Я принадлежу вам?
Адриан на секунду замер. Его пальцы остались на ее коже, холодные и неподвижные. Он поднял взгляд, и его темные глаза оказались опасно близко.
— Ты принадлежишь этой сделке, Эмили. Не забывай об этом.
— Как удобно вы выбираете слова. Когда хотите напугать — я ваша. Когда я задаю вопрос — я принадлежу сделке.
— Не провоцируй меня.
— А вы не давайте поводов.
Его глаза потемнели.
— Ты постоянно проверяешь границы.
— Потому что вы постоянно строите стены.
— Стены иногда защищают.
— Клетки тоже так оправдывают.
Адриан сжал челюсть, но продолжил втирать мазь, хотя теперь его движения стали чуть резче. Эмили поморщилась, и он сразу ослабил нажим. Это маленькое, почти незаметное движение почему-то задело ее сильнее, чем его угрозы. Он мог быть жестоким. Мог пугать, приказывать, лишать выбора. И все же сейчас следил за тем, чтобы не причинить ей лишней боли. Это было неправильно. Она не хотела видеть в нем ничего, кроме монстра. Так было проще ненавидеть.
— Завтра ты поедешь со мной, — сказал он наконец.
— Куда?
— В больницу.
Эмили застыла.
— К отцу?
— Да.
Сердце болезненно ударило в грудь.
— Почему?
— Ты хотела видеть его. Убедиться, что я выполняю свою часть сделки.
— И вы просто так решили проявить милосердие?
Адриан усмехнулся.
— Нет.
— Конечно, — горько сказала она. — У вас ведь даже доброта с условиями.
— Перед отцом ты назовешь меня своим женихом.
Эмили выдернула руку.
— Что?
— Ты услышала.
— Нет. Ни за что.
— Эмили.
— Не произносите мое имя так, будто это ошейник.
Адриан поднялся. Теперь он смотрел на нее сверху вниз, но она тоже вскочила, не желая оставаться сидящей перед ним.
— Твой отец задаст вопросы. Он захочет знать, откуда появился врач, кто оплачивает лечение, почему ты не ночуешь дома и почему выглядишь так, будто не спала несколько суток.
— Я скажу ему правду.
— Не скажешь.
— Вы не знаете, что я сделаю.
— Знаю. Ты не разрушишь единственное, что держит его живым.
Эмили почувствовала, как внутри все оборвалось. Он снова ударил точно в самое больное место, даже не повышая голоса. Она ненавидела его за это. Ненавидела за спокойствие, за контроль, за то, что он всегда знал, куда надавить.
— Вы чудовище, — прошептала она.
— Ты уже говорила.
— Значит, повторю, чтобы вы не забывали.
В его взгляде вспыхнуло что-то опасное.
— Завтра ты будешь улыбаться. Будешь держаться рядом со мной. Будешь говорить, что мы помолвлены. И не заставишь своего отца волноваться.
— Не прикрывайтесь его здоровьем, будто вам не все равно.
— Мне не все равно на результат.
— На результат? — она горько рассмеялась. — Мой отец для вас результат? Моя жизнь — условие сделки? А я кто? Удобная слабость, которую можно дергать за нитки?
Адриан подошел ближе.
— Сейчас ты злишься, потому что тебе страшно.
— Нет. Я злюсь, потому что вы заслужили.
Его губы дрогнули, но это не было улыбкой.
— Завтра в десять.
Он вышел, оставив после себя запах холода и горькой мази. Эмили опустилась обратно на кровать и посмотрела на запястье. Боль действительно начала уходить. Но легче не стало.
На следующий день Адриан лично повез ее в больницу. Машина двигалась по серым улицам слишком плавно, слишком тихо, словно весь мир за стеклом был далеко, а она снова оказалась внутри чужой ловушки. Эмили сидела рядом, не глядя на него.
— Запомнила? — спросил Адриан.
— Что именно? Как улыбаться похитителю или как врать умирающему отцу?
— Как не причинить ему боль.
Она повернулась к нему.
— Не смейте говорить так, будто защищаете его от меня.
— Сегодня ты должна думать не обо мне.
— А я и не думаю. Вы просто слишком часто лезете туда, где вас не должно быть.
Адриан посмотрел на нее с раздраженным спокойствием.
— Ты умеешь превращать каждый разговор в бой.
— А вы умеете превращать каждую просьбу в приказ. Мы оба талантливы.
Он отвернулся к окну, но Эмили заметила, как напряглись его пальцы на подлокотнике. Она провоцировала его намеренно. Слова были единственным оружием, которое у нее оставалось, и пусть оно не могло ранить древнего вампира, зато напоминало ей, что она еще не сломалась.
В больничном коридоре пахло лекарствами, хлоркой и чужой тревогой. Эмили шла рядом с Адрианом, чувствуя, как ноги становятся ватными. У двери палаты она остановилась.
— Если он увидит, что мне плохо...
— Он не увидит, — сказал Адриан.
— Потому что вы прикажете мне быть спокойной?
— Потому что ты сильнее, чем хочешь признать.
Она резко посмотрела на него, не ожидая этих слов. Но Адриан уже открыл дверь.
Отец лежал на кровати у окна. Он был все еще бледным, осунувшимся, но в его лице появилось то, чего Эмили не видела давно: жизнь. Не полная, не прежняя, но настоящая. Он повернул голову, увидел ее и слабо улыбнулся.
— Эм...
Эмили сделала шаг, потом еще один, и вся ее выдержка рухнула. Она пыталась сдержаться, правда пыталась. Сжала губы, вдохнула глубже, даже заставила себя улыбнуться, как обещала. Но слезы предательски потекли по щекам раньше, чем она успела их остановить.
— Папа, — выдохнула она и опустилась рядом с кроватью, осторожно взяв его руку. — Прости. Я просто... я так испугалась.
— Малышка, ну что ты, — он слабо сжал ее пальцы. — Мне уже лучше.
От этих слов она заплакала сильнее. Не громко, не истерично, а тихо, болезненно, будто плакало все, что она держала внутри с той ночи в тоннеле. Адриан стоял чуть поодаль, безупречно спокойный, красивый, чужой. Отец заметил его и улыбнулся.
— Так это и есть тот самый молодой человек?
Эмили почувствовала, как слезы застыли на коже.
Адриан подошел ближе и положил ладонь ей на плечо. Снаружи жест выглядел нежным. Только Эмили знала, что это напоминание.
— Адриан Вейн, — сказал он мягко. — Рад наконец познакомиться с вами.
Отец посмотрел на него с искренней благодарностью.
— Спасибо вам. Эмили сказала, что вы помогли с врачом. Я даже не знаю, как...
— Для семьи Эмили это естественно, — перебил Адриан спокойно.
Семьи. Это слово ударило Эмили так сильно, что она едва не отдернула плечо из-под его руки.
— Да, — сказала она, заставляя голос звучать ровно. — Адриан очень... щедрый.
— Щедрый зять — большая удача, — слабо пошутил отец.
Эмили улыбнулась, но внутри все сжалось. Зять. Невеста. Семья. Ложь становилась реальностью в устах человека, ради которого она на эту ложь согласилась.
— Главное, чтобы ты поправлялся, — сказала она, наклоняясь к отцу. — Пожалуйста, слушай врача. Не спорь с ним.
— Это ты у нас всегда споришь, — с теплотой ответил отец.
Адриан тихо усмехнулся.
— Это я уже заметил.
Эмили бросила на него быстрый взгляд.
— Хорошо, что вы такой наблюдательный.
— Иногда это спасает жизнь.
— Иногда портит чужую.
Отец не уловил напряжения, но Адриан уловил. Его пальцы на ее плече чуть сильнее сжались, и Эмили улыбнулась еще шире, будто ничего не произошло.
Встреча длилась недолго, но к концу Эмили чувствовала себя так, будто ее вывернули наизнанку. Когда они вышли из палаты, она держалась прямо только до поворота коридора. Потом перед глазами потемнело. Пол резко качнулся, стены поплыли, и она почти потеряла сознание.
— Эмили.
Его голос прозвучал резко, почти испуганно.
— Не трогайте, — прошептала она, хотя сама цеплялась пальцами за его рукав.
— Ты сейчас упадешь.
— Зато свободно.
— Даже в обморок ты собираешься падать мне назло?
— Если получится.
Он выдохнул сквозь зубы и прижал ее крепче, не позволяя сползти на пол.
— Ты не ела утром.
— Была занята тем, что готовилась играть вашу счастливую невесту.
— Ты невозможна.
— А вы невыносимы. Отличная пара для папиного спектакля.
На парковке холодный воздух ударил в лицо, и Эмили стало немного легче. Адриан все еще держал ее за локоть, хотя она уже могла идти сама.
— Отпустите.
— Нет.
— Я не стеклянная.
— Зато упрямая до глупости.
— А вы властный до тошноты.
Он посмотрел на нее так, что любой другой человек замолчал бы. Эмили не замолчала. Именно поэтому она не сразу заметила движение между машинами.
Адриан отвлекся на звонок. Всего на несколько секунд. Но этого хватило. Из-за черного внедорожника бесшумно вынырнул Кристиан. Его лицо было напряженным, взгляд быстрым.
— Эмили, — прошептал он. — Возьми.
Он протянул ей маленькую сложенную записку. Эмили замерла. Она знала, что нарушает запрет. Знала, что Адриан рядом. Знала, что за ней могут наблюдать. Но слова Кристиана из университета вспыхнули в памяти: «Если захочешь выбраться, найди меня до того, как он убедит тебя, что клетка — это защита». Она выхватила бумажку и спрятала в карман.
— Он тебя не отпустит, — быстро сказал Кристиан. — Но контракт можно разорвать.
— Уходи, — прошептала она. — Сейчас же.
Кристиан исчез так же быстро, как появился. Через секунду Адриан уже повернулся к ней. Его взгляд был спокойным. Слишком спокойным. Эмили поняла, что он все видел или почувствовал.
До особняка они ехали в молчании. Это молчание было хуже крика. Эмили смотрела в окно, но внутри все сжималось. Она чувствовала записку в кармане как раскаленный уголь. Каждый поворот машины приближал ее к наказанию, но она все равно не жалела. Впервые за несколько дней у нее в руках было нечто, похожее на шанс.
Едва Марта закрыла за ними входную дверь, Адриан резко развернулся.
— Достань.
Эмили подняла подбородок.
— Что именно?
— Не играй со мной.
— А вы не делайте вид, что у нас честные правила.
Он оказался рядом мгновенно. Его рука скользнула в карман ее джинсов и выудила спрятанную бумажку. От этого вторжения Эмили вспыхнула от злости.
— Не смейте!
— Ты нарушила мое главное правило.
— Ваше главное правило — держать меня в неведении и ждать, что я буду благодарить за цепь?
Адриан медленно развернул записку. Его глаза налились зловещим багровым цветом. На бумаге было всего несколько слов: «Я знаю, как разорвать контракт».
В холле стало холодно.
— Значит, пес решил научить тебя кусать руку, которая кормит твоего отца.
— Не называйте его псом.
— Ты защищаешь его?
— Я защищаю свое право знать, чем вы меня связали!
Адриан швырнул записку в камин. Огонь жадно схватил бумагу, и слова Кристиана исчезли в пламени.
— Нет! — Эмили бросилась вперед, но Адриан перехватил ее.
— Довольно.
— Вы боитесь, что он прав? — крикнула она. — Боишься, Адриан? Боишься, что я узнаю, как выбраться?
Его лицо стало страшно спокойным.
— Осторожнее.
— Нет. Я устала быть осторожной. Устала бояться каждого вашего взгляда, каждого приказа, каждой угрозы. Вы держите моего отца как заложника и называете это сделкой. Вы заставили меня врать ему в лицо и называете это заботой. Вы заперли меня здесь и называете это защитой. Так скажите честно хотя бы раз: вы просто не умеете удерживать людей иначе, кроме как за горло.
Красный свет в его глазах вспыхнул ярче.
— Ты не понимаешь, что делаешь.
— Зато впервые делаю хоть что-то сама.
— Сама? — он тихо рассмеялся. — Ты взяла записку у охотника, который ненавидит меня настолько, что использует тебя, не моргнув.
— А вы чем лучше?
Эти слова ударили его сильнее, чем она ожидала. На мгновение Адриан замер. Потом его пальцы сомкнулись на ее локте, и он резко притянул ее ближе.
— Я не трону твоего отца, — процедил он. — Я держу свое слово. Но за каждым решением стоят последствия.
У Эмили дрогнули губы. Страх за отца все же прорвался сквозь злость.
— Адриан, пожалуйста, — выдохнула она, и ненавидела себя за то, что голос сорвался. — Пожалуйста, не наказывайте его за меня.
— Я сказал, что не трону его.
— Тогда накажите меня? Этого вы хотите? Чтобы я наконец поняла, где мое место?
— — Ты сама выбрала этот урок, — сказал Адриан тихо, но в его голосе было столько холода, что Эмили на мгновение перестала дышать.
— Нет, — она резко покачала головой. — Не смейте перекладывать это на меня. Я не выбирала ни тоннель, ни вас, ни эту сделку. Я выбрала только одно — чтобы мой отец жил. А вы пользуетесь этим каждый раз, когда хотите заставить меня замолчать.
Адриан смотрел на нее неподвижно, но по его лицу было видно: каждое ее слово цепляет сильнее, чем он хочет показать.
— Ты нарушила правило.
— А вы нарушили мою жизнь.
— Эмили.
— Что? — она шагнула к нему сама, хотя ноги дрожали. — Опять скажете мое имя так, будто я должна испугаться? Давайте. У вас отлично получается. Только знаете, что самое смешное? Я все равно больше не могу бояться сильнее, чем уже боюсь.
Его глаза вспыхнули багровым.
— Ты не понимаешь, с чем играешь.
— Зато я понимаю, что вы боитесь этой записки.
Адриан замер.
Эмили заметила это и, несмотря на слезы, горько усмехнулась.
— Вот оно. Наконец-то. Значит, Кристиан сказал правду. Контракт можно разорвать.
Он оказался рядом так быстро, что она даже не успела отступить. Холод от его тела ударил в кожу, но он не прикоснулся к ней. Просто склонился ближе, заставляя ее смотреть прямо в его темные, злые глаза.
— Еще раз произнесешь его имя в этом доме с такой надеждой, и я заставлю тебя пожалеть.
— За что? — прошептала она. — За то, что я хочу свободы?
— За то, что веришь человеку, который использует тебя против меня.
— А вы чем занимаетесь?
Тишина после этих слов стала такой тяжелой, будто сам дом замер вместе с ними. Где-то в камине треснуло полено, и последние клочки записки осыпались черным пеплом.
Адриан медленно выпрямился.
— Марта.
Женщина появилась в холле почти сразу, но Эмили успела заметить тревогу в ее глазах.
— Да, господин?
— С этого дня Эмили лишается права покидать особняк. Никакого университета. Никаких прогулок. Никаких встреч. Окна в ее спальне заколотить.
Эмили похолодела.
— Нет.
Адриан даже не посмотрел на нее.
— Она будет видеть солнце только тогда, когда я разрешу.
— Нет! — теперь она сорвалась с места и встала перед ним. — Вы не можете просто запереть меня, как вещь!
Он повернул голову.
— Могу.
— Тогда чем вы отличаетесь от монстра из тоннеля? — голос у нее дрожал, но она не остановилась. — Ах да, ничем. Просто теперь на вас чистая рубашка, и вы называете жестокость заботой.
Марта тихо вдохнула, но Адриан не шелохнулся.
— Продолжай, — сказал он опасно мягко.
— С удовольствием. Вы злитесь не потому, что я нарушила правило. Вы злитесь потому, что я поверила не вам. Потому что кто-то сказал мне, что есть выход, и вы испугались.
Адриан подошел ближе, и Эмили почувствовала, как от него тянет ледяной яростью.
— Я злюсь, потому что ты почти отдала себя в руки человеку, который разрежет тебя на части ради ответов, если решит, что это поможет добраться до меня.
— А вы держите меня целой только потому, что я вам пока нужна?
Он не ответил.
И этот ответ был страшнее любых слов.
Эмили усмехнулась, хотя по щекам уже текли слезы.
— Вот и вся разница.
Лицо Адриана дернулось. На одно короткое мгновение в его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль, но оно исчезло так быстро, что Эмили решила: ей показалось.
— Теперь твоим единственным собеседником в этих стенах буду я, — произнес он жестко.
— Тогда вам не повезло, — прошептала она. — Я собираюсь быть самым невыносимым собеседником в вашей долгой мертвой жизни.
В его глазах снова вспыхнул багровый огонь.
— В комнату.
— С радостью. Клетки ведь ждут.
Она развернулась первой, не желая, чтобы он увидел, как сильно трясутся ее руки. Но на лестнице силы почти оставили ее. День, больница, ложь, слезы, записка, сгоревший шанс — все навалилось сразу. Она дошла до комнаты только потому, что Марта шла рядом и молча придерживала ее за локоть.
Когда дверь закрылась, Эмили осталась одна посреди роскошной спальни. За окном еще был свет, но она уже знала, что скоро его закроют досками. Она подошла к стеклу, прижала ладонь к холодной поверхности и впервые за весь день позволила себе заплакать не тихо, не сдержанно, а по-настоящему. Не только от страха. От ярости. От бессилия. От того, что шанс на свободу сгорел в камине вместе с несколькими словами на бумаге.
Внизу, в холле, Адриан стоял перед огнем и смотрел, как догорают последние черные края записки. Марта остановилась позади него.
— Господин, возможно, вы слишком строги.
— Она чуть не погибла сегодня.
— Она этого не знает.
— Потому что если узнает, побежит к нему быстрее.
Марта помолчала.
— Или возненавидит вас окончательно.
Адриан медленно поднял взгляд к лестнице.
— Пусть ненавидит. Ненависть держит людей живыми лучше надежды.
Но его пальцы сжались в кулак так сильно, что костяшки побелели. Он слышал, как Эмили плачет наверху. Слышал каждый сбившийся вдох, каждую попытку подавить рыдание, каждую боль, которую сам же причинил. И злился. На Кристиана. На нее. На себя. Больше всего на себя.
Потому что, когда она стояла перед ним в холле с горящими от слез глазами и называла его монстром, он впервые за много лет не захотел доказать, что она права.