ГЛАВА 15. ЦВЕТОК, ВЫРОСШИЙ ИЗ ТРЕЩИНЫ
Исцеление — это не когда боль уходит. Это когда ты находишь в себе силы строить дом на земле, где пролилась кровь. И называть этот дом — жизнью.
Воздух в квартире был другим. Он больше не пах тишиной, а пах лекарствами, мазями, супом, который вечно томился на плите, и неуловимым запахом чего-то сломанного, что медленно, по крупицам, пытаются собрать заново.
Джисон лежал на широком диване в гостиной, подложив под спину подушки. Его живот был стянут тугой повязкой, шов под ней пылал огнём при каждом неловком движении, но уже не так яростно, как раньше. Он смотрел на Минхо, который сидел на краю дивана, осторожно, с хирургической точностью меняя ему повязку. Его пальцы, те самые, что держали нож и гравировальную иглу, сейчас были невероятно нежны. Но Джисон не мог забыть, какими они были в ту ночь в парке.
— Ты мог его убить, — тихо сказал Джисон, нарушая ритуальную тишину перевязки. — Ты бы это сделал. Если бы я не крикнул.
Минхо не вздрогнул. Он лишь аккуратно закрепил конец бинта. — Да. — Это было не признание. Это был факт. Сухой и голый, как скала.
— Ты преследовал его, как… как животное. Раньше я думал, что в тебе есть что-то от маньяка из-за контроля, из-за этой твоей чёртовой идеальности. — Джисон сделал паузу, глотая ком в горле. — Но там, в парке… это была не холодная жестокость. Это была ярость. Настоящая, дикая. Та самая, что двигает теми, кого мы ловим. Ты вёл себя как он.
Минхо поднял на него глаза. В них не было ни защиты, ни оправданий. Только усталая, страшная ясность. — Я и есть он, Джисон. Просто у меня лучше маска. И… и есть ты. Он был пустотой, которая могла заполниться только болью других. Я… — он искал слова, его голос дал трещину. — Я заполнил пустоту тобой. А когда он забрал тебя, или я думал, что забрал… маска сгорела. Осталось только то, что было под ней. И это было желание уничтожить. Ты прав.
Джисон смотрел на него, и его сердце разрывалось между ужасом и той самой, проклятой, неистребимой любовью. Он видел монстра. Но видел и того, кто все эти годы варил ему рамен, чьи холодные руки согревали его по ночам, кто смотрел на него так, будто он — единственный источник света в кромешной тьме. И этот контраст сводил с ума.
«Ты самый страшный мой кошмар и единственное моё убежище. И я не знаю, как жить с этим. Но и жить без этого — тоже», — произнёс Джисон, и это была его цитата, вырвавшаяся из самой глубины раненой души.