17 чясть
Прошло три недели с того дня, как Ацуши вернулся в общую спальню. Раны на спине окончательно затянулись, оставив после себя лишь бледные, гладкие полосы — безмолвные свидетельства жестокости и неожиданного заступничества.
Жизнь вроде бы вернулась в привычное, монотонное русло: изнурительные уроки по этикету и истории правящих родов, монотонное шитье, от которого немели пальцы и затуманивалось сознание, редкие, слишком короткие минуты отдыха под пристальными, недобрыми взглядами надсмотрщиков.
Каждый день был похож на предыдущий, как две капли воды: один и тот же серый свет, пробивающийся сквозь высокие, узкие окна, тот же самый запах пыли, затхлости и страха, те же самые тихие звуки приглушенных шагов и сдержанных вздохов.
Но это сходство было обманчивым, словно тонкая пленка льда на поверхности бурной, темной воды. Под ней все изменилось. Все перевернулось с ног на голову.
Но внутри Ацуши что-то сломалось, а что-то — пробудилось, зашевелилось, заставив сердце биться в новом, тревожном ритме. Он всё чаще ловил себя на том, что его мысли, вопреки всякому здравому смыслу и инстинкту самосохранения, возвращаются к тому единственному моменту в холодном, пустынном коридоре.
К тем мгновениям, когда боль и унижение достигли своего пика, и мир сузился до ледяных плит пола и собственного стыда. А потом... потом появился Он.
Воспоминания накатывали снова и снова, яркие и навязчивые, как лихорадочный бред. Крепкие, уверенные руки, которые подняли его так легко, почти небрежно, словно он был невесомым пухом, а не живым существом из плоти и крови.
В этих руках не было ни капли неуверенности, они знали свою силу и не сомневались в праве ее применять. Они обжигали сквозь тонкую ткань рубашки, и это было не больно, а... странно.
Он помнил каждое прикосновение, каждый поворот запястий, каждое напряжение мускулов. Он помнил сдержанный, но твердый, как сталь, голос, сказавший всего одно слово — «Прости». Но в этом слове не было просьбы о прощении, не было раскаяния. Это был констатирующий, властный звук, приговор, вынесенный самому факту произошедшего.
И тот едва уловимый, но отчетливый, въевшийся в память запах — смесь старого пергамента, пахнущего временем и тайнами, морозного, колючего воздуха с далеких вершин и чего-то глубокого, пряного, неуловимого, похожего на дым от редких, древних благовоний, что всегда витал в тронном зале и казался самой сутью власти.