ГЛАВА 2
POV Лукас
Мне двадцать один, и это по-настоящему странное ощущение, потому что внутри я иногда чувствую себя на все сорок — с этой усталостью, которую не лечит ни сон, ни алкоголь, ни попытки убедить себя, что всё не так уж плохо, и с навязчивым чувством, будто я прожил слишком много жизней за чересчур короткое время. После всего, что произошло, время перестало ощущаться ровной, понятной линией; оно рвётся, скачет, внезапно отбрасывает меня назад запахом сигарет, обрывком чужого смеха или мелькнувшими в толпе зелёными глазами, которые каждый раз оказываются не теми, какими должны были быть.
После Холли я искал её в каждой девушке, и это происходило неосознанно, механически, как вредная привычка, от которой невозможно избавиться. Я ловил себя на том, что сравниваю тембр голоса, манеру смеяться, даже такие мелочи, как кто-то держит чашку с чаем или заправляет волосы за ухо, и каждый раз итог был один и тот же — никто не проходил этот негласный тест. Впрочем, никто и не должен был, просто я был слишком сломан, чтобы сразу это понять и принять.
С Барбарой всё закончилось быстро. В какой-то момент я просто осознал, что дальше так нельзя. Наркотики, пустые ночи, люди, которые остаются рядом лишь до тех пор, пока ты им удобен, внезапно перестали давать ощущение кайфа и начали вызывать почти физическое отвращение. Я ушёл, не оглядываясь, и впервые за долгое время не почувствовал желания вернуться. Иногда дно — это не место, а точка, в которой ты больше не можешь выносить самого себя.
Университет стал следующей точкой падения. Меня отчислили. Официально — за прогулы и проблемы с дисциплиной, неофициально — потому что я давно перестал быть тем парнем, который когда-то туда пришёл. Отец был в ярости. Его голос в телефонной трубке звучал холодно и выверенно, как лезвие ножа; он говорил о разочаровании, о будущем, которое я «похоронил», о том, что я позорю фамилию. Я слушал молча, сжимая телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели, и думал лишь об одном — он прав. Я действительно поступил как последняя тварь, и не только по отношению к нему, но прежде всего по отношению к Холли. Эта мысль была самой тяжёлой из всех.
Я долго жил с этим осознанием. Оно не кричало во мне и не разрывало на части, не требовало немедленного искупления — оно просто существовало где-то глубоко внутри, тяжёлое и липкое, как вина, которая не выветривается со временем и не исчезает, сколько бы лет ни прошло.