XII - Шёпот улиц

С размаху в топку камина полетел стос бумаг. Они, местами небрежно, местами очень аккуратно, каллиграфическим почерком, были исписаны стихами от моего пера. Мой недовольный, отчаянный вздох скорее походил на предсмертный рык зверя. Я вернулся в кресло напротив, упал в него с таким же недовольным мычанием, кинув взгляд на улицу. Тогда же поднялся, проковылял и, оперевшись на подоконник, окинул взором в улицу, внутренний двор особняка.

Все имение было нежно укрыто тоненьким шаром снега, свойственным для Михайльграда этого времени года. Несколько слуг копошились, убираясь на крыльце, пошучивая друг с другом. Двор переливался красным светом Аврелиана, лица людей казались насыщеннее. Как, впрочем, и желтые ирисы, что в этом свете казались наипаче цветастыми, сказал бы, даже вкусными. Чего не скажешь про их фиолетовых собратьев, потемневших от такой походы, но лишь визуально, на деле они оставались все такими же живехонькими, стройными, строгими. А вот оранжевые цветы чувствовали себя значительно хуже, хотя, казалось бы, в здешнюю погоду, такую пору, должны были расти бурно, да и выглядеть ярче остальных.

Я отпрянул от окна, вновь посмотрелся в зеркало, стоявшее на комоде. То ли пытаясь изменить свой внутренний мир, исправить его, добавить новых красок, то ли от отчаяния, безысходности и банальной лени, я перестал контролировать рост своих усов и бороды. И если обычно, я не разрешал себе отращивать что-либо длиннее аккуратной козлиной бородки и объемных усов, то тогда! Тогда, стоило только отвести взгляд в сторону, как борода моя задевала ключицу, неприятным пухом щекоча её.

С момента свадьбы Константина прошло к тому моменту уже четыре... нет, все же пять месяцев. Я плохо помню этот период своей жизни, лишь некоторые события сверкают в нем, словно звёзды на ночном небе. Так, отчетливо вспоминаю, что имел большую ссору с сыном, по, как раз таки, поводу моей пропажи со свадьбы. Он тогда сильно перенервничал, думал что-то со мной случилось, в чем, так-то, оказался прав, однако, как только смог освободиться, обнаружил меня без задних ног спящим в покоях.

Раздался стук в дверь. После продолжительного скрипа за ней показалась женская фигура в платье приглушенных синих тонов. Приподняв подол, она поприветствовала меня реверансом и прошла вглубь комнаты.

— Марфонька! — воскликнул я и, подпрыгнув со стула, побежал ей на встречу. Двигался я тогда, словно приближался мне не пятый десяток, а седьмой, иль восьмой даже. При этом физически был полностью здоров, за исключением небольшой простуды, подхваченной на днях, которая, впрочем, как и моя общая подавленность состояния, являлось причиной моего поникшего морального состояния.

Марфа приходилась моей служанкой, работавшей в нашем небольшой таверне, купленной по большой глупости и щедрости, еще два десятилетия тому. И предположить не мог, что это предприятие, стабильно работающее то в ноль, то в убыток, однажды окажется мне полезным, столь жизненно необходимым! Не то что бы настолько сама таверна и её род деятельности, сколько слухи, проходящие через моих подчиненных в этом кабаке.

Маруша работала там давно, разносила заказы, мыла полы, в общем занималась всем, за что платили, пусть даже не особо хорошо. И, мне то не знать конечно, но со слов самой Марфы, занимаясь такой тяжкой работой, невольно обретаешь желание завести разговор с любым незнакомцем, пусть и не самым лицеприятным, или хотя бы подслушать его. Так, мало-помалу, ведя разговор с проходимцами, читающими газеты дни напролёт, с горя загулявшими в такие гнусные места служивыми, простыми пьянчугами, или даже курсантами, она сама становилась человеком, довольно осведомленным о ситуации в стране, по крайней мере со стороны народа.

В силу этих обстоятельств, как только я узнал про то, практически случайно, в разговоре обмолвившись про этот несчастный кабачок, и задумавшись, я предложил Марфе заходить после работы в таверне ко мне. Дорога была не близкой, но и оплата предложена была соответсвующая. За пол часа в дороге и пол часа в моей компании служанка получала целых четырнадцать рублей! И так каждую неделю, а два рубля в день, знаете, выливаются в копеечку, но я был к такому готов.

Интересно было, порой даже веселило меня, что, оценивая стоимость Марфы, делая это объективно, без учета моей ей благодарности и важности информации, за Марфу никто бы не дал и сорока рублей. Она была уже не молодой, никогда не спрашивал напрямую, ведь все же имел и достоинство, и уважение к её персоне, но мог догадываться, что была на несколько лет старше меня.

Выглядела довольно опрятно, как для человека невысокого достатка из простой семьи. Пухлое лицо давным-давно укрылось морщинами, что, несмотря ни на что, смотрелись довольно благородно, добавляли её образу чего-то домашнего, уютного. Из-под шапочки по все стороны, якобы венком, торчали кудрявые рыжие волосы, довольно короткие. Ростом женщина была низенькая, а от того, со своим то не малым весом, казалась еще шире, она так же часто улыбалась, смеялась и шутила.

Сперва приходила ко мне в старом, немного потрепанном наряде горничной в черно-белом цвете. Затем же, спустя месяц наверное, не больше, стала появляться в платье не ярких, темно-синих оттенков с такими же белыми элементами. Видать откладывала на него с первых денег, полученных на своей новой "подработке".

— Рада вас видеть, Фили Михайлыч, — она всегда глотала окончание моего имени, превращала меня толи в "Фила", то ли в мягкого "Филю", а отчество сокращала, будто бы мы с ней знакомы с детства.

— Ох и я тебя, садись скорее, — я провел её к креслу, усадил, подставив руку. Затем подвинул в её сторону тарелку, забитую различными угощеньями, в том числе марципанами разных вкусов, которые Марфа пуще всего любила и ела в первую очередь, как я заметил. Собирался уж заговорить, что бы выйти на диалог, но она сделала это первой.

— Ой знаете, сегодня такое услышала, такое! Не знаю понравиться ли вам, но не могу таить! — Марфа активно мотала руками в стороны, подкрепляя слова если не делами, то жестами, — трое солдат к нам, значит, забрели. Один без руки был, Фил Михалыч, но уже видимо давно, ведь ни в крови она у него не была, и не болела. А у другого я, кажись, офицерские погоны видала, разглядеть то не смогла, но звезд там не мало было, Фил Михалыч, не мало. Может и генерал то был!

— Золотых полос не было у него на погонах? — переживая вопрошал я, в предвкушении, — ежи ли нет, то не генерал то, может, штабс-капитан там, или выше кто.

— А может и были, уж не припомню того, — она выдержала небольшую паузу, а после снова погрузилась в монолог, — значит, сидели они, шумели, как водится, а потом начали меж собой шептаться. Я-то, Фил Михалыч, не нарочно подслушала, просто по работе мимо проходила... И слышу я от них, мол, средь наших-то, слухи поползли: кто-то, да только не простой человек, а из тех, что власть имеют, деньги то крадёт армейские. Должны были сапоги прислать на фронт, да только привезли такое, что и по городу в них не пройдёшь, не то что в поле. И не впервые такое! И не только с сапогами-то.

Я напрягся, лицо мое, видать непомерно исказилось, что Марта аж слегка замялась, умолкла, всматриваясь в физиономию. В войну подобные слухи были гаже пожара. Тем более, что и от его величества слышал я беспокойства о верности управленцев, только вот уже в сторону военных, а не государственных служащих, а не статской.

— Постой, Марфа, — я подался вперед, напряженно глядя на неё. — Что за человек, известно-то? Иль просто болтовня?

Марфа замялась, оглянулась по сторонам, будто боялась, что кто-то ещё может подслушать.

— Да уж не знаю, Фил Михалыч, — наконец выговорила она, теребя платок в руках, — только те солдаты сказали, будто это казначей наш новый, Поликарп Семёныч. Ну, знаете, тот, что недавно место получил. Говорят, он через купцов своих дружков дело и крутит. Мол, сапоги-то закупили у какого-то бракодела, да только цену-то поставили вдвое больше.

— Больше? — переспросил я, сдерживая раздражение. — И куда, по их словам, деньги уходят?

— А кто ж их знает! — всплеснула руками она.

Мои последующие попытки получить хоть крупицу ценной информации, каких-то доказательств злых деяний Поликарпа, но все тщетно. Разговор сошел на обыденные байки, которые, по большей части, мне и рассказывала Марфа, и каких я так с нетерпением и ждал. Не мог я сам их доведываться, негоже такой персоне сидеть по всяким кабакам и общаться с чернью, а на дворянские балы, застолья и иные мероприятия являться в таком подавленном, не склонном к диалогу состоянии являться – само безрассудство. Однако после такого насыщенного рассказа про расточительство и коррупцию в рядах наших чиновников, все остальные истории казались пресными и бессмысленными. В тот же час, я понимал, что Марфа молчала, ужималась и меняла, не по той причине, что хотела что-то скрыть, иль не считала важным, а в силу лишь того, что не знала более об этой теме, и порядком устала от моих допросов, но не подавала виду.

Так и кончился вечер. Марфа распрощалась со мной, получила свое денежное вознаграждение и направилась домой. Чувствовал себя весьма уныло тогда. Ближе к полуночи, прошелся в галерею. Долго сидел у старой семейной картины. Изображены там, по всем канонам, были четыре особы – родители и двое детей. Все как один улыбались.

Я сидел на стуле в центре картины, погруженный в мягкий свет мерцающих свечей. Карминово-красное одеяние облегало тело, подчеркивая прямой силуэт и выправку, не свойственную мне теперича. На плечо спадала меховая оторочка – серовато-дымчатая, словно облако, выводящий на показ всю роскошь семьи. Широкий воротник и жесткие рукава усиливали ощущение некой скрытой военной строгости.

За мной стояла Анна, в одеянии, как будто сотканном из самого воздуха. Светло-голубая ткань плавно ложилась на ее плечи, обвивая грудь и талии, а длинный, почти прозрачный плащ, украшенный узорами, спускался до пола, волнующе колышась, как ленивые волны у берегов. Ее рука, касаясь моего плеча, словно прикоснулась к надежде.

Рядом стоял Константин, в своем, вернее моем, военном одеянии, от которого не исходила ни капли тепла. Помниться, тогда заставил сына надеть оное. Тёмно-синий мундир с его строгими линиями и сверкающими серебристыми пуговицами подчеркивал не только статус, но и внутреннюю холодность. Сложные золотые и серебряные шнуры, сплетающиеся по плечам и груди, создавали строгий образ. Несомненно лживый образ, который был не зеркалом души Константина, а скорее его инверсией.

Софии тут было всего-то двенадцать отроду. Она сидела у меня на коленях, устремив взгляд куда-то за пределы комнаты, словно пытаясь уловить движение незримого мира, которому мы, взрослые, давно закрыли глаза. Её золотистые волосы мягкими волнами спускались на плечи, обрамляя тонкое лицо, ещё хранившее следы детской наивности. Но в какой-то мере в её взгляде я видел злость, ненависть, казалось, адресованную именно мне.

Внутри просыпались смешанные эмоции. Среди них точно была ностальгия, некий приятный вкус, такой родной и домашний. Но было в нем и что-то горькое, словно кто-то кинул в приятный суп несколько килограмм кофе. Стало еще печальнее тогда, долго я просто смотрел в точку, даже немного всплакнул от печали.

Собравшись и достаточно насмотревшись на картину, я оперся на быльца стула, попытался встать. Рука паршиво и подло соскочила и, неготовый к такому, я грохнул на пол. Совершенно неожиданно это было, ведь ранее совсем не испытывал проблем ни с координацией, ни с ходьбой, только лишь делал это не так быстро, как в молодости, оно и понятно было. И вот с тех пор, как я пустил слезу, дал слабину у той картины, подобная неудача преследовала меня везде. Я мог упасть просто подымаясь по лестнице, выронить из руки вилку, иль сладость какую-нибудь. Так же постоянно забывал что-то, малое или значительное, да всякое. Часто ссорился с семьей с тех пор, во многом из-за нелепых неудачных фраз, сказанных мною, иль того, что неправильно мы один другого понимали.

Изначально не предавал этому особого значения, мол, не везет да и пусть, рано или поздно пройдет. Но затем, начиная подмечать, когда и как происходят такие конфузы, в какие дни, месяца, какое время, я стал находить закономерности. Так, например, стал часто замечать пятерки в своей жизни. Введу в курс того, что с началом войны стал просыпаться рано, в четыре, порой даже в три часа ночи, а вместе с тем, начал замечать на часах повторяющееся время – 05:05, 05:05 и 05:55, помимо этого еще и 15:55 и 15:05. Залезли мне в голову эти мысли, покоя не давали, а чем дольше думал, тем больше пятерок и замечал, вплоть до того что начал пересчитывать жировые пятна на тарелке и количество использованных салфеток, которые уносили во время уборки. И, как это бывает, не замечал ничего, кроме того, на чем был сфокусирован. Мог по много дней видеть тройки, двойки, семерки, но стоило насчитать пять чего-либо хоть раз. Ух! Что начиналось!

То в дрожь бросало меня, закрывался в своей комнате, порой плакал, то приказывал слугам сжечь все салфетки и скатерть, выкинуть еду и разбить посуду, лишь бы от этих проклятых пятерок оградиться. С детства так уж был приучен, не доверять всему бесовскому, и остерегаться его, но и не бояться. Хоть и никогда не относил себя к глубоко верующим людям, эти принципы соблюдал. Но тогда, впервые в своей жизни, я их нарушил. В силу того случилось подобное, что думал яко это меня господь, иль ангел его призывает к чему-то, после того, как увидел мои терзанья и смутные чувства пред картиной.